Излишне говорить, что я не мог дождаться, когда вырасту.

Я завороженно наблюдал, как мои дедушка и дядя обращались с оружием, и когда я прикасался к ним, они казались мне живыми существами.

Дедушка часто звал меня и усаживал перед собой; затем он клал на стол старый «Токарев» — красивый, мощный пистолет, который казался мне более увлекательным, чем все существующее оружие.

«Ну? Ты видишь это?» — говорил он. «Это не обычный пистолет. Это волшебство. Если коп приблизится, он застрелит его сам по себе, без того, чтобы вы нажали на курок…»

Я действительно верил в силу этого пистолета, и однажды, когда полиция прибыла в наш дом для проведения рейда, я совершил очень глупый поступок.

В тот день мой отец вернулся из длительного пребывания в центральной России, где он ограбил несколько фургонов службы безопасности. После ужина, на который пришла вся моя семья и несколько близких друзей, мужчины сидели за столом, разговаривая и обсуждая различные криминальные дела, а женщины были на кухне, мыли посуду, пели сибирские песни и смеялись вместе, обмениваясь историями из прошлого. Я сидел рядом со своим дедушкой на скамейке, с чашкой горячего чая в руке, слушая, что говорят взрослые. В отличие от других сообществ, сибиряки уважают детей и будут свободно говорить при них на любую тему, не создавая атмосферы таинственности или запрета.

Внезапно я услышал женские крики, а затем множество сердитых голосов: через несколько секунд дом был полон вооруженных полицейских с закрытыми лицами, наставивших на нас автоматы Калашникова. Один из них подошел к моему дедушке, ткнул винтовкой ему в лицо и яростно закричал, напряжение в его голосе было безошибочным:

«На что ты смотришь, старый дурак? Я же сказал тебе смотреть в пол!»

Я ни в малейшей степени не был напуган. Ни один из этих мужчин не пугал меня — тот факт, что я был со всей своей семьей, заставлял меня чувствовать себя сильнее. Но тон, которым этот человек обратился к моему дедушке, разозлил меня. После короткой паузы мой дедушка, не глядя полицейскому в глаза, но держа голову прямо, позвал мою бабушку:

«Светлана! Светлана! Иди сюда, дорогая! Я хочу, чтобы ты передала несколько слов этому подонку!»

Согласно правилам криминального поведения, сибирским мужчинам запрещено общаться с полицейскими. Запрещается обращаться к ним, отвечать на их вопросы или устанавливать с ними какие-либо отношения. Преступник должен вести себя так, как будто полиции там нет, и воспользоваться посредничеством родственницы или друга семьи, при условии, что она сибирского происхождения. Преступник говорит женщине, что он хочет сказать полицейскому, на языке преступников, и она повторяет его слова по-русски, хотя полицейский прекрасно слышит, что он говорит, поскольку он стоит перед ним. Затем, когда полицейский отвечает, женщина оборачивается и переводит его слова на криминальный язык. Преступник не должен смотреть полицейскому в лицо, и если он обращается к нему в ходе своей речи, он должен использовать уничижительные слова, такие как «грязь», «собака», «кролик», «крыса», «ублюдок», «аборт» и т. д.

В тот вечер самым старшим человеком в комнате был мой дедушка, поэтому, согласно правилам криминального поведения, право общения принадлежало ему; остальные должны были хранить молчание, и если они хотели что-то сказать, им приходилось спрашивать его разрешения. Мой дед был хорошо известен своим умением справляться с напряженными ситуациями.

Из кухни вошла моя бабушка с цветной тряпкой для вытирания пыли в руке. За ней следовала моя мама, которая выглядела крайне обеспокоенной.

«Моя дорогая жена — да благословит тебя Бог, пожалуйста, скажи этому куску грязи, что пока я жив, никто не направит оружие в лицо мне или моим друзьям в моем доме… Спроси его, чего он хочет, и скажи ему, чтобы он приказал своим людям опустить оружие из любви к Христу, пока кто-нибудь не пострадал.»

Моя бабушка начала повторять то, что мой дедушка сказал полицейскому, и хотя мужчина кивнул, показывая, что слышал каждое слово, она продолжила, следуя традиции до конца. Во всем этом было что-то фальшивое, что-то театральное, но это была сцена, которую нужно было разыграть; это был вопрос преступного достоинства.

«Всем лечь на пол, лицом вниз. У нас есть ордер на арест…» Полицейский не успел закончить фразу, потому что мой дедушка с широкой и слегка злобной улыбкой — а на самом деле он всегда так улыбался — прервал его, обращаясь к моей бабушке:

«Клянусь страстями Господа нашего Иисуса Христа, который умер и воскрес за нас, грешных! Светлана, любовь моя, спроси этого тупого полицейского, не из Японии ли она и ее друзья».

Мой дедушка унижал полицейских, говоря о них так, как будто они были женщинами. Все остальные преступники смеялись. Тем временем мой дедушка продолжал:

«На мой взгляд, они не похожи на японцев, поэтому они не могут быть камикадзе… Почему же тогда они приходят вооруженными в сердце Лоу-Ривер, в дом честного преступника, в то время как он делит несколько мгновений счастья с другими хорошими людьми?»

Речь моего дедушки превращалась в то, что преступники называют «песней» — эту экстремальную форму общения с полицейскими, когда преступник говорит так, как будто он думает вслух, разговаривая сам с собой. Он просто выражал свои собственные мысли, не соизволив отвечать на вопросы или устанавливать какой-либо контакт. Это нормальная процедура, когда кто-то хочет показать полицейским, что то, что он говорит, является единственной правдой, что нет места сомнениям.

«Почему я вижу всех этих нечестных людей с закрытыми лицами? Почему они приходят сюда, чтобы опозорить мой дом и добросовестность моей семьи и моих гостей? Здесь, на нашей земле простых, смиренных людей, слуг Нашего Господа и Сибирской Православной Матери-Церкви, почему эти капли сатанинской слюны поражают сердца наших любимых женщин и наших дорогих детей?» Тем временем в комнату ворвался другой полицейский и обратился к своему начальнику: