— Ну ладно, переночуй еще раз. Но завтра вон отсюда, слышишь…

Я не успел договорить. Горбатая тень бросилась на крыльцо и припала к моим ногам. А потом, неожиданно легко подняв меня на руки, перенесла на постель, уложила и, произнеся несколько идиотских слов, удалилась. Я лежал в темноте, оцепенев от изумления. Эта дура обладала поистине необычайной силой и совершенно невероятной преданностью. Даже Короля-Солнце не укладывали в постель с таким почтением.

Готовить она не умеет совершенно. Дом содержится в относительной чистоте, если не считать того, что она развела мокриц — уж слишком злоупотребляет водой. Дурочка упорно старается меня накормить и только понапрасну тратит консервы, делая дикую мешанку, будто для свиней. Сколько испорчено тушенки, рыбы, а уж овощи… Огород выглядит так, будто по нему прошелся слон. Каждый вечер я пытаюсь ее выставить и каждый вечер сдаюсь. Уж очень она несчастна, и ведь искренне старается… Ну что это такое! Мне снова пришлось ехать в селение.

— Пусть объявление повисит еще. У меня вроде бы есть прислуга, — сказал я продавцу. — Но она совершенно невыносима.

Он поднял на меня усталые глаза.

— В этой глуши других баб и не найти.

— Она убирается, будто пожар тушит, и все портит. Уже по всем углам плесень. А готовит так, что есть невозможно… Мешает все в кучу, а когда ругаешь ее, только ржет. Или плачет, когда как.

— Небось, дурочка? — со знанием дела спросил он.

— Совершенная. Прямо выставочный образец.

Продавец хмыкнул:

— Так чему удивляться? Дура — дура и есть.

— Но она все продукты перепортила! Мне такая прислуга не по карману!

— Погоди, — равнодушно ответил он. — Научится помаленьку. Тут у нас полдеревни таких, недоделанных. Они не злые, стараются… Лучше недотепа, чем стерва.

И покосился на заднюю дверь, где слышался визгливый голос его жены.

То, что злой моя служанка не была, я понял сразу. Как-то вечером, пытаясь съесть приготовленный ею ужин (дикое месиво) я отшвырнул тарелку и разорался на нее, как барин на крепостную. И каков же был результат? Она распростерлась передо мной на полу, рыдала, хватала мои ноги и пыталась что-то высказать. Но конечно, при ее ограниченных возможностях, ничего объяснить не смогла. Я быстро пришел в себя. Что я делаю? На кого кричу? Это несчастное существо не виновато в своем уродстве. Она кое-что понимает, во всяком случае, сразу улавливает, когда я недоволен, и раскаивается в своих ошибках. Значит, она все-таки разумна, эта кошмарная гарпия с грудью зрелой девушки и сердцем забитого ребенка. Оценивает, сопоставляет, пытается делать выводы… Идиоткой ее назвать нельзя, но судьба лишила ее членораздельной речи. И что мне оставалось делать? Выгнать ее? Послать туда, откуда пришла? А что у нее там — наверняка, ничего хорошего, если она так цепляется за эту работу. Оставить у себя?

Еще неделю назад я бы твердо ответил — нет. Но сейчас задумался. Она предана мне до чрезвычайности. Ближе к ночи пытается отнести меня в постель на руках, ловит каждый мой взгляд, каждое слово. Она покорнее собаки, но намного глупее. И как прислуга эта дурочка никуда не годится.

Я постепенно привыкаю к ее внешности, тем более что других людей не вижу, но меня все еще многое раздражает. Не понимаю, как к ней обращаться, не знаю ее имени.

Сегодня попытался кое-что узнать. Судя по всему, речь она понимала, хотя бы отчасти.

— Ты оттуда? — снова указал я в ту сторону, откуда она, судя по ее собственным указаниям, пришла.

Уродина кивнула и сжалась.

— У тебя там кто?

Никакого ответа. Я переменил тактику. Все равно ее мычание понять невозможно.

— Родители есть? Семья?

Она снова закивала, но сгорбилась так, что почти припала к земле.

— С тобой плохо обращались, да? Били?

Никакого ответа. Несчастная только громко сопела курносым носом.

— Как тебя зовут?

Она возбудилась, издала несколько протяжных звуков, явно пытаясь что-то мне сообщить. При этом прозвучало что-то вроде: «Лей-яа…» При этом показывала пальцем то на меня, то на себя, и кивала, да так, что ее голова болталась на тонкой кривой шейке.

Я воспользовался дикарским методом. Несколько раз ткнул себя пальцем в грудь и назвал свое имя. Потом ткнул пальцем в нее:

— Ты?

Она расхохоталась, будто я только что продемонстрировал забавнейший фокус.

— Ну и дура же ты! — не выдержал я. — Что с тебя взять!

Она жалобно заныла. Эта тварь всегда понимает, когда я ею недоволен, и страшно расстраивается. Я взял себя в руки и ушел в дом.

Ужасные дни. Дом совершенно отсырел от ее стараний навести чистоту, а вот огородом она, слава Богу, больше не занимается. Вид грядок вызывает у нее идиотский смех, и она всегда, глядя на них, начинает ковыряться в зубах и делает какие-то насмешливые жесты. Часто хлопает себя по животу, показывая, что ее мутит. Я злюсь:

— А меня мутит от тебя! Пошла вон!

Единственное, что она может кое-как проделать — это подмести двор. Никогда он не был таким чистым, как сейчас. Даже пыль исчезла — обнажилась каменистая почва. На кухню я ее больше не пускаю, вскрываю консервные банки, варю кашу. Она тоскливо наблюдает за моими действиями, изредка пытаясь вмешаться, но я ее гоню вон. Она никогда со мной не ест, питается какими-то отвратительными кусками из своего заплечного мешка, с которым сюда явилась.

Очень любит быть со мной рядом. Садится на пол, у самых ног, и смотрит мне в лицо. Я бы полюбил ее, будь она собакой, но она уродливее собаки. Пекинес по сравнению с ней показался бы королевой красоты, и, прежде всего, потому, что не имел бы ничего общего с человеком. Но она — жуткая пародия на человека, какое-то генетическое издевательство над всеми понятиями о человеческой красоте.

Наверное, я кажусь ей очень красивым, раз она так долго смотрит мне в лицо. Выгнать ее невозможно.

Одиночество становится все более ощутимым. Писем мне давно уже не привозят, почтальон забыл дорогу к моему дому. Даже газет больше нет. Дни идут однообразно. Встаю, умываюсь, ругаю прислугу, немножко копаюсь в огороде, завтракаю из консервной банки, потом сажусь за работу. Диссертация все-таки должна быть окончена, все материалы под рукой, а делать все равно больше нечего. Все чаще мои мысли возвращаются в город — как там мои знакомые, как она… Александра не пишет. Вечером я зажигаю свет, дура немедленно усаживается у моих ног и сидит так часами, глядя, как я читаю. Жаль, что с ней невозможно поговорить. Лучше всего было бы дать повторное объявление в местную газету, но я так разленился, что не хочу ехать в поселок. Здешняя жизнь убаюкивает нервы, никогда еще я не был так спокоен, как сейчас. И эта дура тоже оказывает свое влияние на меня. Стоит на нее посмотреть, как все твои беды начинают казаться пустяками. Да, я не слишком счастлив, но все-таки, Бог не обидел меня так, как ее…