Последний аргумент она почему-то выделила особо, и лицо ее при этом сделалось суровым: сжатые губы, прищуренные глаза. Александра Вавилова теперь совсем не походила на добродушные портреты своей громкой молодости, украшавшие доски почета и первые полосы комсомольских изданий.

— Ты изменилась, — ни к селу ни к городу вырвалось у меня.

— А ты как думал? — ухмыльнулась она. — Всех нас хорошо поколбасило!

И тут я позволил себе отвлечься от темы и спросил, по-прежнему ли она замужем или на этом фронте произошли изменения? Своим ответом Шура сразила меня наповал, и я долго не мог опомниться. Она все еще жила со Степаном. Он допился до белой горячки, и его лечили в принудительном порядке. Он продержался не более года и запил опять. После повторного лечения — результат куда оптимистичнее. Вот уже два года и восемь месяцев (какая мучительная точность!) ее муж в рот не берет спиртного. Лиза Кляйн устроила Степана по знакомству в одну солидную фирму, и он теперь ходит почти что в начальниках.

Александра не скрывала своей гордости. Она напоминала несчастную мамашу, которая хвастается незначительными успехами слабоумного чада. В ее глазах искрилось превосходство и презрение ко мне, бродяге и авантюристу, с временными заработками. Признаться, мне с трудом удалось вернуть ее к основной теме нашего разговора. В первую очередь я спросил о коллекции Широкова. И тут всплыла очень важная деталь, о которой Лиза Кляйн знать никак не могла. Коллекцией Николая Сергеевича очень интересовалась Рисочка, любовница Ведомского, во время того самого пикничка. Оказывается, ее дед еще до войны собирал трубки и мундштуки, но во время эвакуации из Киева коллекция деда была безвозвратно утеряна. Сохранились лишь фотографии. Рисочка мечтала хоть одним глазом взглянуть на коллекцию Широкова.

— Уверена, она вбила себе в голову, что у Коли коллекция ее деда.

— С чего ты берешь?

— Она только о ней и говорила весь вечер. Теперь мне кажется, что ради этого разговора и был устроен пикник. И Коля, как последний дурак, подробно расписывал ей свои экспонаты. Ему льстило, что его коллекцией, наконец, кто-то всерьез заинтересовался. Да к тому же, красивая женщина.

Я понимал, что в Шурке заговорила ревность. Старая, немощная гадина иногда начинает внутри нас брыкаться и жалить. И все же факт остается фактом. Рисочка была единственной ниточкой к украденной коллекции.

Шурка вдруг заторопилась домой. Лиза ее отпустила пораньше с работы, чтобы она смогла переговорить со мной. Но рабочее время вышло, и муж будет волноваться, если она задержится хотя бы на полчаса. Раньше Александра старалась не поминать всуе имени своего благоверного, теперь же Степан не сходил у нее с языка.

— Ты не ответила на главный вопрос, — схватил я ее за руку, когда она попыталась остановить попутку. — Как твой мундштук оказался в столе жертвы?

Шуру передернуло от слова «жертва». Она нервно закурила.

— И чего ты вбил себе в голову, что это мой мундштук? Рисочка тоже пользовалась мундштуком.

— Но она не была любовницей Широкова.

— Откуда ты знаешь? Что ты вообще можешь знать?

— Уже многое.

— Да! Да! Это мой мундштук! — раздраженно призналась Шурка. — Если ты проболтаешься Елизавете — мне хана. И ты мне тогда — враг на всю оставшуюся жизнь! Ты уедешь, а нам тут жить!

Я поклялся, что не проболтаюсь и что действительно скоро уеду.

— Это случилось примерно за неделю до убийства, — начала Вавилова. — Ночь с субботы на воскресенье я провела у Коли. Степан отдыхал на заводской турбазе. По графику как раз выпали выходные его цеха. Я давно хотела бросить курить, но никак не могла решиться…

«Это произойдет сегодня или никогда! Не слушай, что говорят врачи! Надо бросать резко, а не постепенно! К тому же я знаю один секрет». С этими словами Широков отобрал у нее мундштук и папиросы и запер их в ящике письменного стола. А секрет его заключался в какой-то жутко горькой настойке красно-бурого цвета, которую он приказал выпить до последней капли, утверждая, что настоял ее по рецепту деда, бросившего курить в одночасье. Шурку едва не вывернуло наизнанку от этой гадости. Она сразу же захмелела и вскоре вырубилась.

На другое утро она проснулась в ужасном состоянии. Ныли десны и кружилась голова. Мысли блуждали вокруг письменного стола инженера. Николай показался ей угрюмым и чем-то обеспокоенным. На вопрос «что случилось?» ответил, что пережил самую страшную ночь в своей жизни. Оказывается, после выпитой настойки у Александры поднялся жар, и она несколько часов бредила. В бреду она истошно орала. Ей казалось, что по комнате летают маски. Большие и парообразные они колебались, как колеблется в знойный день воздух. Маски без конца меняли гримасы, будто издевались над ней. Потом Шуре привиделся покойник. Она причитала над гробом усопшего, повторяла его имя и читала заупокойную молитву, которую слышала однажды в детстве.

— Постепенно я начала припоминать свой бред, казавшийся мне кошмарным сном, да и только. «Помнишь ли, кого похоронила сегодня ночью?» — спросил Николай. «Я даже помню, кто тебя убил», — ответила я.

3

В ближайшие выходные мы с Лизой Кляйн были приглашены на дачу Максима Максимовича Ведомского. Этому предшествовал долгий поиск легенды, которую дядя Макс должен был заглотить, как наживку. Лиза хотела представить меня своим дальним родственником, недавно вернувшимся из Венгрии.