У ворот сполиариума кучка черни глазеет в отворенную дверь на убитых гладиаторов. Несколько суеверных смельчаков пробрались к самым трупам. Они отыскивают, нет ли оживших, еще дышащих, и, найдя, жадно впиваются губами в свежие раны и пьют горячую кровь из живого, трепещущего тела: говорят это лучшее целебное средство от всех недугов.

Одним из последних поднимается со своей скамьи молодой сенатор Камилл Барбат. Он, казалось, безучастно относился к зрелищу: он не поднимал руки в знак просьбы о пощаде павшим, он не произносил им pollice verso смертного приговора. В глубокой задумчивости следил он и за бойцами на арене, и за зрителями, и теперь, когда уже все сенаторы удалились один за другим, он все еще, под влиянием совершавшейся в нем мозговой работы, продолжал сидеть на своем месте, как бы боясь впечатлениями вне стен цирка прервать нить своих мыслей.

А мысли в голове его бегут нескончаемой когортой.

Вся история Рима перед ним -- и везде и во всем -- кровь и Pollice verso. Горе побежденным! На крови Рим построен, кровью вспоен, кровью держится! Кровавый бог войны был отцом Ромула и Рема, кровожадная волчица вскормила их, кровью брата обагрил Ромул первый камень, положенный в основание вечного города!.. А кругом -- толпа, всегда примыкающая к победителю. Если она иногда и не кричала ему: убей побежденного противника, то самое молчание ее -- разве это не pollice verso? Когда старик Тарквиний был сброшен с лестницы своим зятем, Сервием Туллием, его так же добили из жалости его же приверженцы, как здесь в цирке lorarii добивают гладиаторов... Вся история Рима -- а Рим -- это ведь все человечество, весь мир, за пределами римской власти ведь нет ничего, там сказочные страны, басни и чудовища, там "неведомое" -- вся история Рима не есть ли сплошное зрелище борьбы гладиаторов на арене! Не потому ли римляне так и любят эти зрелища?..

– - Римляне!
– - с иронией, почти вслух произнес сенатор.
– - А кого в Риме так радуют эти зрелища, кто является вершителем судьбы этих павших бойцов, чьи тысячи рук поднимаются pollice verso? Ведь это все подлая чернь, плебс, в угоду которому сами сенаторы стали такой же дикой сволочью. Мы презираем его, а во время выборов мы на форуме жмем руки этой черни, покупаем под тем или другим видом ее голоса. Мы строим для нее цирки, термы, даем ей хлеб, устраиваем зрелища, триумфаторы сыплют ей деньги, награбленные у побежденных, а этот плебс не знает ни труда, ни обязанностей. И даже ответственность за все зло римского мира падает не на него, а на нас, его руководителей... "Рим, Рим! только в нем можно жить, -- говорит Цицерон, -- только его жизнью можно существовать; нельзя дорожить никакой славой, когда можно приобресть славу в Риме". А слава в Риме -- это воля черни. Галл, германец, иудей -- душой и телом стремятся к Риму, мир варварский ищет прав римского гражданства, а римское гражданство -- это вот эта подлая чернь! Мы же, патриции -- рабы ее страстей и страстей своих собственных. Где наш старый патрициат? Отпущенники и иноплеменники заседают в сенате!.. Страсть к зрелищам, к гладиаторству перешла с арены во весь строй государства. Наемные обвинители публично обвиняют ни в чем неповинных граждан в преступлениях, в оскорблении величия Рима и цезарей... все для того, чтобы в случае изгнания обвиняемого завладеть теми или другими путями его имуществом. Разве эти публичные обвинения не такие же зрелища, разве эти риторы не те же гладиаторы? Хуже, сто раз хуже. Гладиаторы на арене борются одинаково, а здесь, кто является обвинителем, уже наполовину победитель. От обвиняемого, не разбирая, прав он или нет, тотчас же все начинают сторониться, боятся быть обвиненными вместе с ним, а обвинитель найдет за деньги тысячу лжесвидетелей... Да, обвиняемому надо быть сильным, очень сильным, чтобы не пасть духом, потому что ведь ему деваться некуда, бежать некуда всюду Рим, весь мир Рим, везде достанет рука обвинителя. За Римом неведомые, варварские страны, в Риме же толпа только и ждет удобной минуты, чтобы pollice verso помочь обвинителю покончить с обвиняемым. Толпе нужно зрелище или хотя бы рассказы, слух о зрелище, все равно о каком; ей нужно видеть или знать, что кто-то где-то содрогается в предсмертной агонии!.. Да вот давно ли это было: Мессалина -- кто бы другой, а то она!
– - Мессалина обвиняла Валерия Азиатика за связь с Поппеей. Обвинение было нагло, подло, Валерий оправдывался горячо и ведь до слез растрогал даже и Мессалину -- и что ж? Поппея сама наложила на себя руки, Валерия присудили к смертной казни и, как милость, предоставили выбрать род смерти... А ты, развратный, подлый Рим! Ты говорил об этом событии так же, как говоришь о борьбе гладиаторов. Ты так же восторгался красотой защитительной речи Валерия, как и красотой обвинения, и, сам весь погрязший в разврате, ты был немым лжесвидетелем прелюбодеяния, ты стоял зрителем борьбы, ты жаждал крови обвиняемого. И бойцы, и судьи знали, что тебе нужно это зрелище, нужна жертва. Ведь ты, твоя душа и тело -- вечно в одной позе: pollice verso! Недаром Тиверий презирал в твоем лице все человечество, недаром Калигула жалел, что не одна голова у всех римлян, чтобы можно было разом отрубить ее... Звание римского гражданина, звание образованного властителя мира становится позорным, и некуда бежать, некуда скрыться!.. А так жить -- дольше нельзя...

Камилл Барбат встал и медленно направился к выходу.

"Быть может, и в самом деле правы, -- продолжал он думать, пробираясь по скамьям амфитеатра и по сумрачным коридорам цирка, -- быть может, правы та ничтожная кучка галилеян, которые проповедуют, что наступит скоро новое царствие на земле, царствие какого-то сына Божия, родившегося где-то у них в Вифлееме и погибшего на кресте... Эта девочка христианка, которую я недавно защитил от преследования, была мне смешна, говоря, что она не признает знамени римских цезарей, а знамя ее -- крест, на котором был распят, как раб, их сын Божий, их христианский царь. А ведь все же это какое ни на есть знамя, это нечто, это знамя жизни духа. А мы, римляне, что можем мы выставить, как знамя нашей духовной жизни? Даже "senatus populusque romanus" с римским орлом [Знамя римских легионов было древко, наверху которого сидел золотой одноглавый орел, а под орлом дощечка с надписью: SPQR, представлявшей начальные буквы слов Senatus populus que romanus, т. e. сенат и народ римский] не знамя более римского народа... самое лучшее знамя для теперешнего Рима -- вздеть бы на древко кулак с опущенным вниз пальцем и надписью: "pollice verso". Нет, я не хочу, я не могу стоять под этим знаменем, и, право, знамя Распятого на кресте мне кажется более достойным человека... Не слишком ли мы беспощадны к слабому, не слишком ли мы горды своей силой, своей славой? Гордый Рим в ежегодную перепись римского имущества включил, что славный век Августа ознаменовался, между прочим, рождением у евреев сына Божия... А что если учение этого Галилеянина откроет новый свет миру?.."

И по-прежнему задумчивый, с опущенной головой вышел молодой сенатор из цирка и направился к одному из своих друзей, который, как он знал, тайно покровительствовал христианской секте.

Пуста арена цирка, пуст амфитеатр. Люди сделали свое дело: одни убили, другие умерли, третьи насладились зрелищем смерти и -- ушли... Пуста арена цирка, и только светлые облачка с лазурного неба заглядывают в нее, да безмолвные, неподвижные статуи, свидетельницы нескончаемого ряда зачем-то совершенных мучений и потоков зачем-то пролитой крови, стоят на своих местах, безучастно взирая своими бронзовыми и мраморными очами на пустую арену, и будут стоять еще целые века, все такие же бесстрастные и прекрасные, выразительницы отвлеченных, бесконечных идей в конкретной, законченной форме.

II

Quid gladiatoribus quare populus irascitur

et tnm inique ut injuriam putet, quod non

libenter pereunt? Contemni se judicat et

vultu, gestu, ardore, de spectatore in

adversarium vertitur [*].

Seneca, de Ira, lib. I.

GranPlazade Toros[**].

[*] -- Отчего народ гневается на гладиаторов, и гневается так несправедливо, обижаясь, что они гибнут без особой охоты? Народ решает, что его презирают, и вот уже все -- лица, жесты, пыл -- обличает в нем не зрителя, а противника.

Луций Анней Сенека. "О гневе". Перевод с латинского Т. Ю. Бородай.

[**] -- Место для боя быков в испанских городах.

Король приехал.

Эти слова, как огонек по нитке, пробежали по всем скамьям цирка, переполненного пестрой толпой, и везде, вслед за этими словами, шумный говор десятитысячной массы зрителей стихал, и общее внимание сосредоточивалось на королевской ложе, куда уже входили король, королева и их свита.

– - Viva el Rey!

Король любезно раскланялся на все стороны, занял свое место, и алькад подал знак.

Трубы заиграли сигнал.

Внизу, под королевской ложей распахнулись ворота; оттуда на арену выехали четыре алгвазила. Вороные кони, черные, бархатные епанчи, белые перья на шляпах, серебряная отделка седел -- чем-то траурным, торжественным повеяло на арену. Впрочем, эта сторона цирка вся такая: здесь тень, солнце не падает на эту сторону, и здесь сидит знать, вся в черном, любимом цвете испанских синьор. Зато какой контраст напротив, на другой стороне, где под яркими лучами солнца, ярким, пестрым калейдоскопом переливаются всевозможные цвета одежд мадридского простонародья.