Она всегда находилась рядом со мной, словно тень. В холодные осенние ночи я согревал ее ладошки, и она быстро засыпала, прижимаясь ко мне и обвив мою шею ручонками. Я любил сестренку и никому не позволил бы причинить ей зла. Матушка, видя нашу горячую дружбу, приговаривала: «Вот не станет нас с отцом, не бросай сестру, Эжен».

Когда к нам домой приходил местный настоятель, отец Себастьен, чтобы учить меня всевозможным наукам, которые знал сам, сестренка всегда сидела рядом и внимательно слушала, открыв рот. Хотя что она понимала в свои три года! Мне же хотелось вместо этих уроков сбежать куда-нибудь на реку — искупаться или посидеть с удочкой на берегу. Порой я так и делал.

Мать строго наказывала за эти проделки, потому что намеревалась дать мне хорошее образование. Видя, что от домашнего обучения мало проку, она отказывала семье во многом, экономила, на чем только можно, но скопила-таки достаточно денег, чтобы определить меня в монастырскую школу в аббатстве Святой Марии в Лаграсе. И было мне в ту пору восемь лет.

Когда отец увозил меня из дома, я с грустью смотрел на дорогу, на которой остались стоять мать и сестренка. Арлетт вдруг побежала за повозкой с отчаянным криком, падая, плача и шепелявя: «Эзен, Эзен, не уеззяй!». У меня закипели слезы, я закусил губу, чтобы не расплакаться. Так в памяти и осталась моя маленькая сестренка, бегущая за мной босиком по пыльной проселочной дороге. Начиналась другая жизнь вдали от дома.

После того, как похоронили маму, я на коленях умоляла отца не отправлять меня назад в монастырскую школу. Отец прикинул, что если он наймет мне учителей для уроков на дому, то расходов будет меньше. К тому же обучение на дому становилось модным у знати, а отец всячески старался ей подражать.

«На этих монашек не напастись, их там чертова прорва (прости меня, Господи!). Хорошо, детка, оставайся дома!» Я с радостным визгом бросилась отцу на шею, он только ласково улыбнулся и погладил меня по голове.

Отец был, кажется, тоже рад: ему в голову пришла странная идея — обучить меня фехтованию, раз уж Господь не дал наследника-мальчика, и обрести в моем лице постоянного партнера по играм со шпагой. Впоследствии он не раз говорил мне, что будь я мальчишкой, из меня получился бы «превосходный дуэлянт».

Но больше фехтования меня тянуло в прохладу библиотеки. Хозяйственными делами меня не обременяли, да и в доме появилась Жюстин, румяная, крепкая молодая женщина из провинции, которая после смерти матери поселилась в нашем доме на правах экономки. И, возможно, не только: судя, по пылким взглядам, которыми они с моим отцом обменивались. Отец был еще молод, ему не было и сорока. К тому же он был красив той мужской брутальностью, которая не дает женщине опомнится и берет ее в плен с первого взгляда. Но я еще не интересовалась такими подробностями из жизни взрослых.

Шли годы. Мне исполнилось шестнадцать, когда у меня сменился учитель французского языка. Однажды в мою комнату вместо пожилого, вечно трубящего в кружевной носовой платок мсье Дюшена, который, действительно, походил на старый, кряжистый дуб (le chene — дуб), вошел Он. Отец представил его:

— Этель, ma cherie, это твой новый учитель французского, мсье Эдриен Жантиль. Он научит тебя изъясняться изысканно и утонченно, как это делают при дворе Его Величества!

Мсье Жантилю было около тридцати. Большие карие глаза на худом некрасивом лице смотрели на меня строго. А дальше непонятно, что произошло. Просто он улыбнулся, его лицо преобразилось и показалось мне самым красивым на свете, когда он сказал приятным баритоном: «Добрый день, милая мадемуазель!»

Я поздоровалась дрожащим голосом и присела в реверансе, не поднимая на него глаз. Хорошо, что отец вышел из комнаты, потому что он непременно увидел бы, что его дочь покраснела до корней волос. Впрочем, я надеялась, что мсье Жантиль этого не заметил, потому что природа наградила меня свежим румянцем и смугловатой кожей от моих корсиканских предков.

Я почему-то влюбилась в этого худощавого молодого мужчину, который был чуть ли не вдвое старше меня. Что меня в нем привлекло, я по сию пору до конца не понимаю. Может быть, действительно, искренняя улыбка, которая неожиданно освещала его лицо, поражая необъяснимым переходом из невзрачности в миловидность. Я сидела на его уроках, млея даже просто от звуков его бархатного голоса, который ласкал, словно плюш.

А однажды я уронила карандаш на пол. Мсье Жантиль быстро нагнулся, поднял и протянул его мне. Наши пальцы случайно соприкоснулись на мгновение, и мое сердце замерев, затем упало куда-то в район живота.

Ночью я металась в постели, заснуть никак не получалось. Я вспоминала этот сладкий момент и карие с искорками коньячного цвета глаза учителя. Губы непроизвольно шептали «Эдриен», и я засыпала под звуки собственного голоса с милым именем на устах.

Чувство, зародившееся в юной душе, настойчиво требовало выхода. И однажды поддавшись эмоциональному порыву, я подложила мсье Жантилю в тетрадь листок бумаги, где написала Je vous aime, Monsieur Enseignant («Я люблю вас, господин учитель»). О чем я, конечно, пожалела сразу же, как Эдриен ушел после урока, унося свои тетрадки и листок с моим признанием.

Когда он пришел на урок в другой раз, я не смела поднять на него глаза, рассматривала его, только когда он отворачивался к окну, за которым шла обычная жизнь, полная парижской суеты. Я сидела, как на иголках, не ведая, что меня ждет. Наконец, урок закончился. Мсье Жантиль деловито собрал свои тетради и книги, попрощался, но у самой двери остановился, повернулся ко мне и сказал своим обволакивающим баритоном: «Мадемуазель Этель, давайте будем считать, что я ничего не читал». Я, мало что соображавшая и покрасневшая, как рак, молча кивнула. Он, улыбнувшись, ушел. Больше я его не видела.