Он ожидал, что на выходе встретят их гвардейцы или хотя бы графские гайдуки, но Плаксина никто не ждал. Вдвоём перешли они реку по льду. На горизонте еле-еле занималась заря.

— Разве граф не спит? — спросил Аксёль. — Ваше благородие?

Но спутник ничего ему не ответил, даже после раболепного благородия. Аксёль задумался, в каком чине может быть Плаксин и что он за человек, дворянин ли? Миновали они императорский дворец — Аксёль удивился, но промолчал — и задворками привёл его Плаксин к манежу.

— На графа в упор не таращиться, лапы не тянуть, — кратко проинструктировал спутника Плаксин, — обращаться соответственно титулу. Как его сиятельство выглядит, знаешь?

— Уж не ошибусь, — пообещал Аксёль. — Там, небось, один такой красавец.

Плаксин смерил его подозрительным взглядом:

— Иди с богом. И знай — я слежу за тобой.

Аксёль пожал плечами и вошёл в манеж. Несмотря на раннее время, здесь суетилась прорва народу — но то были конюхи, лакеи и прочая невзрачная шушера. Да, графа, гарцевавшего на гнедом ахалтекинце, он увидел сразу. И сразу узнал повадку — ихнего любимого господина фон Мекка. Впрочем, он тогда давно уже знал…

Аксёль приблизился — никто его не останавливал, но он чувствовал спиною зоркий глаз Вольдемара Плаксина.

Фон Бюрен спешился и ждал его, играя тонким стеком.

— К услугам вашего сиятельства.

Аксёль поклонился, стараясь, как и обещал, в упор не таращиться.

— Я слышал, ты лекарь и кат в одном лице? — уточнил Бюрен, или же — Бирон. — Ты в крепости и пытаешь, и лечишь?

— Лечит другой человек, ваше сиятельство, — отвечал Аксёль. — Но я имею практику в городе.

— Ты говоришь по-французски? Хотя бы понимаешь? — отрывисто спросил Бюрен, и стек затрепетал в его руках.

— И говорю, и понимаю, — кратко отвечал Аксёль.

— Я могу откусить тебе голову, — на чудовищном лоррене проговорил Бюрен, и Аксёль не стерпел — уставился в упор — в лицо того самого их фон Мекка, но сейчас без маски, лицо красивое и чёткое, как римский скульптурный портрет. — И ты можешь откусить мне голову, если очень постараешься. Но мы с тобою не будем этого делать.

— Не будем, превосходный мой господин, — по-французски подтвердил Аксёль.

— Этой ночью в доме Масловых умер хозяин. Ты должен пойти в его дом, передать вдове мою записку и осмотреть тело. Как можно быстрее. Ты не вправе вскрывать тело и даже трогать. По всем признакам — по запаху, по цвету кожи, по пятнам на теле — ты должен определить, был ли умерший отравлен. Просто — да или нет. И как можно быстрее вернуться и доложить мне, да или нет. Плаксин тебя проводит, но в дом он не пойдет — никто его там не любит… — Фон Бюрен усмехнулся и вытащил из перчатки записку. — Отдай вдове. Если будет она с тобой говорить — слушай, если нет — ничего не спрашивай. Ступай.

Аксёль поклонился и быстрым шагом направился к выходу. И стройной тенью летел за ним Вольдемар Плаксин.

— Где дом Масловых? — спросил его Аксёль уже на улице. — Ехать нужно или ногами дойдём?

— Дойдёшь, — кратко ответствовал Плаксин. — Я провожу.

Они шли не то чтобы долго, но Аксёль успел заморозить уши и нос. Плаксин вел его какими-то задворками, залитыми помоями, и Аксёль затосковал было — как он явится в приличный дом в грязных сапогах. У дома Масловых он нарочно потоптался в сугробе, чтобы сапоги стали почище, и только потом постучал. Открыла перепуганная горничная.

— Я к хозяйке, — сказал Аксёль, — к вдове господина Маслова.

Горничная зажала рот платком, всхлипнула и впустила Аксёля. Тёплый дух чужого протопленного дома охватил его медвежьими лапами. Из комнат вышла хозяйка — молодая востроносая женщина в домашнем платье. Она не плакала, но руки её дрожали. Аксель передал записку в эти дрожащие руки.

— Граф соболезнует вашему горю, — проговорил он мягко, — и поручил мне расследовать…

— Я не дам его резать, — твёрдо и зло отвечала хозяйка. — Граф ваш безбожник, а нам ещё в церкви отпевать.

— Он и не велит резать, — оправдался Аксёль, — только взглянуть. Прочтите, в записке всё должно быть — я не читал, что он пишет.

— Несли и не читали? — не поверила вдова.

— Я никогда не читаю чужого.

Хозяйка ещё раз пробежала глазами записку, скомкала, бросила в карман передника.

— Идёмте же, только ничего не трогайте. Вы тоже можете умереть.

— Отчего же? — театрально удивился Аксёль, следуя за нею по галерее рассветных комнат.

— Муж знал, что умирает от яда. Последние дни он ночевал в кабинете, чтобы не погубить меня и детей…

Вдова вошла в кабинет, Аксёль следом за нею, и горничная внесла два подсвечника. На диване лежало тело человека с осунувшимся, тёмным лицом, с запавшим ртом. От тела уже пахло — тяжело и муторно. Аксёль взял свечу, подошёл, пригляделся — вся подушка была в выпавших длинных волосах. Лицо покойного, с синими губами, было очень уж страшно — придётся гримировать его перед похоронами особенно тщательно.

Хоть и не велено было спрашивать, Аксёль спросил:

— Давно ли это началось? Он долго болел или сразу помер?