Как я могла в очередной раз так обмануться? Ведь не юная девочка уже, женщина взрослая, столько всего пережившая! Как я могла подумать, что Сол помогает мне просто из человеческого доброго расположения и памяти о нашем совместном парижском прошлом? Как?

Мадлен, испуганная моими слезами, которых она не видела вообще никогда, все пыталась успокоить и выведать причины такого душевного срыва.Но я даже говорить не могла, слезы переросли в истерику, и я задыхалась, не в силах сделать лишний глоток воздуха. Мне в этот момент малодушно казалось, что жизнь кончена. Я не могла, просто не имела сил больше сопротивляться!Ну сколько, в конце концов, можно?Неужели я мало страдала?Зачем еще?

Наконец, Мадлен надоело утешать меня, икающую от слез и истерики, и она буквально силой всунула мне в руку стакан с бренди.

– Залпом, Анни, - скомандовала моя тихая веселая подруга тоном заправского полкового сержанта, и я послушалась.

Крепкий напиток обжег горло, заставил еще больше потечь слезы и закашлять. Но буквально через пару мгновений я ощутила, как теплая волна прошлась внутри, от груди к ногам, и стало легче дышать.Второй стакан я выпила без понуканий.Вытерла слезы.Выдохнула.

Мадлен накапала себе немного бренди, кинула лед, отпила. Села напротив меня и все тем же командным тоном приказала:

– Рассказывай.

И я рассказала. Все.

Начиная от Артура и его предложения поехать в Париж, чтоб попробовать свои силы в Парижской балетной труппе, про Дягилева, про Даниэля.

И про тот ужасный случай, положивший конец моей так удачно взлетающей карьере.Хотя вспоминать, конечно, зарекалась.Слишком больно, слишком несправедливо…

Я в тот день немного задержалась в театре.Мы репетировали до умопомрачения, скоро должна была состояться премьера балета, подготовленного русскими заранее, но уже с полным вторым составом.Зарядил сильный дождь, не хотелось мокнуть, потому что приличный плащ у меня был один, модный и красивый, но совершенно не препятствующий проникновению холодных капель.Я наскоро перекусила взятым из дома пирожком и прогулялась по узкому коридору рядом с гримерной для подтанцовки, мысленно напевая мелодию балета и невольно пританцовывая.Настроение, несмотря на дождь, было приподнятым, я уже представляла себя на одной сцене с Павловой… И это было невероятно! Это наполняло меня такой гордостью за себя и счастьем, что, казалось, тело становилось невесомым и легким, несмотря на многочасовую выматывающую репетицию.

Я думала о том, что наконец-то все увидят, особенно Артур, что я – талантлива, что я – могу многое!

Мужчину средних лет, одетого богато и даже изысканно, идущего навстречу, я не знала, никогда не видела, а потому была удивлена, когда он обратился ко мне по имени.

– Аннет, - фамильярно сказал он, - Аннет… Так хорошо, что вы здесь! Я хотел в вами поговорить.

Я была обескуражена обращением по имени, тем, что он меня знает, и потому даже не сопротивлялась, когда он увлек меня в гримерку одной из прим оперы.Он вел себя так, словно каждый день тут бывает и знает все закоулки. Словно он – свой.С тревогой посмотрев на дверь, которую мужчина закрыл, но, слава Деве Марии, не запер, я нерешительно спросила, с кем имею честь.

– О, вы меня не узнали? – рассмеялся он, - странно, я думал все хорошенькие танцовщицы должны знать меценатов театра. Все-таки, мы тратим немалые средства на развитие искусства.

– Простите, я…

– Ничего, - великодушно махнул он рукой, - хорошеньким танцовщицам многое прощается. Некоторым, - тут он подошел совсем близко, - почти все.

После этих слов, мужчина схватил меня за талию и попытался поцеловать. Я испуганно начала отбиваться, возмущенно пытаясь урезонить негодяя и угрожая, что буду кричать.

– Ну зачем кричать? – смеялся мужчина, нисколько не раздраженный, а даже, кажется, довольный моим сопротивлением, - сюда придут люди, увидят нас… А, если будете тихой и покорной, то я вам обеспечу хорошее будущее в театре, и не на вторых ролях, как сейчас, а на главных. Я все могу!

Я в тот момент даже толком не слышала его гнусностей, пытаясь освободиться и чуть ли не плача от негодования. Конечно, я не вчера родилась и знала, каким способом некоторые из артисток пробивают себе путь наверх, но сама всегда считала это неправильным и гадким.И не собиралась сдаваться.

Я боролась, мужчина, так и не представившийся, держал и целовал, куда мог попасть, и все бормотал что-то, уговаривал, рассказывал, что давно меня заметил, что я – прирожденная прима, что все будет, как мне захочется…

Занятые нашей возней, мы не заметили, как открылась дверь и вошли сам Дягилев с постановщиком моего балета, где я должна была танцевать одну из важных, хоть и второстепенных партий.Немая сцена длилась недолго.

Я, бормоча извинения и всхлипывая, вырвалась из рук насильника и убежала прочь. Испуганная, я и не думала останавливаться и что-то объяснять, выскочила на улицу и помчалась к себе.Добежав под жутким дождем до своей комнатушки, долго не могла согреться, дрожа от холода и пережитого позора.

Я не знала, что теперь делать, как объяснить произошедшее принципиальному Дягилеву, понимала, какие обо мне теперь пойдут слухи в театре, и заранее умирала от унижения и стыда.

На следующий день я не смогла подняться с кровати, свалившись с простудой и нервной горячкой.Из болезни выкарабкивалась несколько дней, за время которых никто из труппы не пришел, чтоб хотя бы узнать, все ли со мной в порядке. Ни мои приятельницы, с которыми мы вместе были на подтанцовке, ни помощник постановщика, в обязанности которого как раз входили подобные вещи. Никто. Никому я не была нужна.