Особая Комиссия

— Мы сойдем не доезжая две версты до станции, — сказал доктор.

— А почему не на станции? — спросил Ленин. В вагоне тепло, в вагоне уютно, в вагоне пусть ложное, но чувство совершенной безопасности. А высаживаться в поле? На мороз?

— Для конспирации, — пояснил доктор. — В отсутствии лишних глаз.

Конспирация — это понятно, важно, необходимо.

— У вас есть десять минут. Готовьтесь, — сказал доктор, и деликатно вышел.

А чего готовиться-то? Нищему собраться — только подпоясаться.

Но Мария и Надя думали иначе.

— Всего десять минут? Предупреждать нужно хотя бы за час!

Но ничего, успели, справились.

Поезд замедлил ход, плавно, едва заметно. Потом и вовсе остановился.

В окно Ленин видел: простор, простор, и ничего кроме простора. Глазу не за что зацепиться, а ведь сколько лет губерния была важнейшей в стране! То ли дело Германия, где куда ни глянь, взгляд упирается либо в церковь, либо в крепость, либо в завод.

Вернулся доктор.

— Пора выходить?

— Стоянка поезда — пять минут, — ответил Магель.

Послышался стук, потом лязг.

— Что это? — насторожилась Мария.

— Автомобиль покидает вагон.

— Автомобиль?

— Разумеется. Готовим к поездке.

Стало веселее. В автомобиле тоже тепло и уютно.

Клаксон у автомобиля негромкий, но пробирающий до мозга костей.

— Пора!

Надя и Мария подхватили чемоданчики, а он спустился так, налегке.

В первые мгновения он не узнал автомобиль. Был чёрным, стал белым.

— Конспирация, — снова сказал доктор. — Это меловая смесь, и только. Помыть в теплой воде, и вернется черный цвет.

Умно.

— А… дорога?

— Наш автомобиль — внедорожник. Для него невозможного мало. Вы забирайтесь в салон, я присоединюсь через минуту, — доктор отошёл к вагону, стал о чем-то говорить с негром и турком. Слух у Ленина после выздоровления отменный, но мешало шипение паровоза.

Пришлось забираться в салон. Странно, но внутри было тепло. Верно, шофёр запустил мотор заранее, прогрел. Предусмотрительно.

Из окошка салона он видел, как турок и негр поднялись в вагон, и поезд медленно-медленно возобновил движение.

— А эти товарищи? — спросил он доктора, когда тот сел рядом. Не с шофёром рядом, а с ними, в салон.

— Они едут в Питер, — и, предвосхищая вопрос, добавил:

— Для конспирации. Вас будут искать, это неизбежно. Во все концы полетят — и уже летят — телеграммы: найти и задержать. Но не Ленина, нет, как можно? Для всех вождь мирового пролетариата мёртв. Искать будут приметных людей, а кто у нас самый приметный? Самый приметный у нас Антуан. Мустафа тоже выделяется. И когда их увидят в Петербурге, чекисты дружно устремятся за ними. Что нам и требуется.

— А это… А это не опасно? — Ленину было жаль негра. С негром было спокойнее, негр излучал уверенность и силу.

— Опасно, конечно. Если чекисты перейдут к решительным действиям, им не позавидуешь.

— И не жалко? — некстати спросила Мария.

— Не очень. Они сами выбрали свой путь.

— Мне жалко, — сказала Мария. — Негр, угнетенная нация, жизнь, полная страданий…

— А, вы имеете в виду Антуана? Я-то думал, что речь идет о чекистах. Нет, Антуана и Мустафу жалеть нужды нет, — но продолжать не стал, сменил тему:

— Сейчас мы поедем в сельцо Капорье, Троцкий уезд. Там пробудем сегодняшний и большую часть завтрашнего дня. А завтра поздним вечером отправимся в Финляндию.

— Почему только завтра? — спросил Ленин.

— Таков план. Остановимся мы не в самом селе, а на мызе Зиновьева. Там, в бывшем господском доме, располагается санатория для командного состава Красной Армии, и примут нас со всем почтением. Потому что мы — это инспекция, рассматривающая санаторию на предмет способности оказывать помощь раненым и пораженным в грядущей войне.

— Какой войне? — удивился Ленин.

— Грядущей. Сверху буржуазная Финляндия, слева — буржуазные Латвия, Литва и Эстония, чуть дальше коварная Польша — как не быть войне, когда кругом враги? Держать порох сухим, а госпитали — наготове, таков лозунг дня.

— А, это для конспирации, — догадался Ленин.

— Именно. Вы, Владимир Ильич, в инспекции будете приглашенным немецким специалистом. Вы ведь знаете немецкий язык?

— Ja naturlich, ich spreche perfekt Deutsch.

Доктор поморщился: