Если этот человек здесь не живёт, то время от времени явно ночует. Он надеется, что ему самому ночевать тут сегодня не придётся.

– Кто такой этот «спаситель»? – спрашивает Питер Болдер, когда занимает место на стуле у окна. Отсюда открывается вид на лес – деревья сгибаются под порывами ветра и кажутся сероватыми из-за усиливающегося дождя. – Это тот языческий культ, о котором все говорят?

– Да какой там культ! – Саммерс едва ли не смеется и ставит видавший виды стальной чайник на компактную газовую конфорку. – Блажь главного мистера Стоуна. Как бишь его?.. Ричарда. Отец часто рассказывал, что бзик у того был на почве религии. Да и не только у него, то их семейное наследие, считайте. Несколько поколений как они считали себя какими-то особенными, чуть ли не избранными этим самым Спасителем. Часовня у них даже его стояла – вон, только она и не погорела, до сих пор тут как тут. Кроме них об этом Спасителе и не слыхал никто, за пределами острова такую чушь никогда не любили.

– А ваш отец – он в него верил? Если я правильно понял, ваша семья поколениями работала на этих людей, – Питер чувствует, как в нём просыпается любопытство и понимает, что других тем для разговора они не найдут. Дождь за окном обращается ливнем и грозится превратиться в настоящий шторм. Он слышит, как воет ветер. – Легко проникнуться чужими взглядами, когда живёшь среди них.

– Бред это сивой кобылы, мистер Болдер, – сторож стучит ладонью по столу так, что чайник на газу подскакивает. – И мой отец так говорил, и дед. Блажь богатеньких, не в обиду будет сказано. Кто-то увлекается коллекционированием, кто-то девок без разбора дрючит, а кто-то, вон, в религию подается. Ну нравилось им так делать – что ж тут попишешь? Насколько я знаю, он последний такой был в семье. Дети его ни во что уже не верили, кроме девицы этой. Не помню уже, но она вроде как внебрачная у него была, от фанатички какой-то. Ну ерунда, скажите?

Снаружи грохочет гром, бьёт молния, и в мрачной сторожке на мгновение становится намного светлее. Питер ежится от холода.

– Ерунда, – с готовностью соглашается он. – Но люди верят. В соседнем городе о Хемлок Айленд до сих пор говорят как о страшной сказке или городской легенде. Когда я нанимал катер, чтобы добраться сюда, меня несколько раз предупредили, что это место проклято.

– Да может и проклято, кто ж его знает. Но я-то до сих пор жив, нет? Сколько лет уж за островом приглядываю, – не хочу предавать память отца, – но никакие призраки меня не сожрали. И Спасителя, кем бы он там ни был, я в глаза не видал. Где я только не лазал, когда впервые попал сюда, будучи ещё зеленым совсем. Весь остров обошёл вдоль и поперёк, но ничего здесь нет, кроме обгоревших и осыпавшихся зданий да зарослей.

Несколько мгновений они оба молчат. Дождь шумно барабанит по окнам, завывает ветер. Питер едва заметно вздрагивает, когда слышит как с противным свистом закипает чайник.

Чай у сторожа Саммерса такой же, как и его табак – крепкий и отвратительный на вкус, но он всё-таки не отказывается. Хочется согреться, пусть и таким гадким пойлом.

– Но чтоб вы знали, – продолжает тот спустя какое-то время, хотя Питер больше не задаёт вопросов. – Там, за лесом, на другой стороне острова, есть кладбище. Наверняка и от него избавиться захотите, но, может, перед этим посмотрите. У них там на могилах символы этого их Спасителя – вместо католических крестов звезда какая-то, а в ней будто чудо-юдо морское.

– Пентаграмма? – предполагает он, медленно потягивая горячий чай. Может статься, что никакие Стоуны не язычники, а самые обыкновенные сатанисты. Питер почти успокаивается.

– За дурака меня не держите, мистер Болдер. Сами сходите посмотрите, если будет время и покупать это место не передумаете. Всё это ими выдумано много лет назад, никто больше в такое не верит. Секта это была, вот что я вам скажу.

Никто больше не верит – и Питер верить не хочет. Все эти истории о проклятиях и смертях хороши для ночей страха в детских лагерях, где их рассказывают у костра, но никак не для реальной жизни. Он почти уверяет себя в том, что ничего необычного на Хемлок Айленд никогда не происходило, когда вновь выглядывает в окно.

У того самого каменного здания – единственного сохранившегося целиком – он замечает человеческий силуэт. Бьёт молния, освещая лес и заросли болиголова, и он видит его так же четко, как свое отражение в мутноватом стекле: женская фигура, закутанная в черные одежды. Её светлые, будто бы такие же белые, как отблески молнии, волосы развеваются под жуткими порывами ветра.

– Послушайте, мистер Саммерс, – Питер говорит медленно, едва ворочая языком. Словно завороженный, он не может отрывать взгляда от застывшей в тени здания фигуры. – А кто эта женщина?

– Какая женщина? – хмыкает тот и тоже подходит к окну. – Вы никак перебрали чего, мистер Болдер? Так я вам вроде как чай-то без виски наливал. Али вы ещё до приезда хряпнули?

На мгновение он поворачивается к бородатому сторожу и хочет высказать тому всё, что о нём думает – о его грубоватой манере говорить, о беспардонности и о том, что именно из-за его любви рассказывать обо всём едва ли не с сотворения мира он здесь и застрял. Но точно так же застревают и слова у него в горле.

В нос бьют запахи табака и цветов болиголова. Рыбой уже не пахнет.

– Та женщина, которую я только что видел у самого леса. Там, где стоит единственное уцелевшее здание, не считая вашей сторожки. Часовня, судя по всему.

– Да ну бросьте вы, – Саммерс смеётся, наливает себе ещё целую кружку чая и на этот раз добавляет в неё виски. – Нет здесь никого, кроме нас с вами. Уж меня-то не пытайтесь припугнуть детскими шутками.

Питер молчит. Вновь смотрит в окно, но на этот раз никого не видит – молнии вновь и вновь перечеркивают небеса яркими всполохами, но у каменной постройки близ густого леса никого нет. Деревья всё так же гнутся под напором сильного ветра.