После того, как конспект выступления был подготовлен, Эрнест, чувствуя, как урчит его живот, требуя «хлеба насущного», собрал спортивный костюм, надел балаклаву и вышел в соседний продуктовый магазин за свежими овощами и зеленью.

С момента начала карантина он редко выходил из дома – только в дни, когда в агентстве дежурила его информационная бригада. Чистая вода поступала в их многоэтажку из артезианской скважины, пробуренной при строительстве их микрорайона для восьми многоквартирных домов. К тому же на кухне у него был установлен фильтр для очищения воды с помощью обратного осмоса. Поэтому своеобразный «пост», который Эрнест держал, пока был дома на самоизоляции, переносился без особых усилий.

Вообще он замечал, что важные события в его жизни происходят без чрезмерных потуг, как если бы он плыл в потоке по бурной реке, и ее течение все время огибало опасные места со скрытыми под водой камнями, так что ему оставалось только аккуратно подгребать веслом, особо не налегая на него.

Вот и сейчас, войдя в магазин, он заметил, что посетителей в нем гораздо меньше, чем должно быть в это время. Молодая мама с двухгодовалым ребенком, сидящим в кенгурине, подбирала молочные продукты и детские смеси. В дальнем конце магазина дедушка выбирал пряники к чаю. Возле кассы в задумчивости стоял парень лет восемнадцати, словно пытаясь что-то вспомнить.

Голубые глаза и золотистые волосы – вот и все, что успел запомнить Эрнест, пока парень не шагнул к кассиру, чтобы оплатить свою покупку.

Эрнест положил в тележку морковь, свеклу, капусту, несколько пакетов с орешками, кинзу с рукколой и встал в очередь на кассу за дедушкой, подошедшим чуть раньше из хлебного отдела.

Когда пожилой мужчина оплачивал продукты, оказалось, что на большую упаковку черного чая у него не хватает денег. Нужно было идти и выбирать упаковку поменьше или отказаться от покупки. Эрнест сделал вид, что наклонился завязать шнурки возле замешкавшегося дедушки, а потом произнес:

– Уважаемый, по-моему, это вы обронили…

На полу лежали сто рублей, сложенные пополам.

Дед наклонился и, подняв банкноту, смущенно улыбнулся:

– Спасибо тебе, милый человек.

Эрнест, у которого из-под балаклавы были видны только глаза, подмигнул деду, ничего не ответив.

Когда он возвращался домой, перед глазами возник образ с золотоволосым парнем из магазина. Его глаза были такого же цвета, как у отца, пропавшего чуть больше десяти лет назад.

Отец тогда в начале марта поехал на Байкал на своей машине и больше его никто не видел. Через полгода официальный розыск прекратили за отсутствием улик. Эрнест, вернувшийся из армии в декабре, пытался сам навести справки, узнать, где у отца были остановки на маршруте, но никто из работников придорожных кафе и заправок не смог вспомнить ничего путного.

Эрнест скучал по отцу, по его «не от мира сего» присказкам, которые тот шептал как мантры: «помочь можно живым», «помни, кто ты есть», «параллельные прямые пересекаются»…

Через год после того, как он прекратил свои поиски, в сети Эрнест случайно наткнулся на книгу А.Бачило с таким же названием, как мантра у отца, прочел ее, но не нашел в сюжете ничего необычного, так и не поняв, почему отец повторял эти слова.

В памяти Эрнеста было множество потайных карманов, в которых хранились образы, запечатленные в детстве. Одним из них был момент, когда они с отцом побывали за полярным кругом у ненцев-оленеводов.

Отец, будто зная заранее, выбрал на ночевку чум пожилого ненца Игната, жившего в одиночестве. В этом чуме на женской половине стояла «золотая баба». Сам Игнат все время делал вид, что гости его не интересуют, предоставив им полную свободу действий в своем жилище. В этом необычном чуме снились особенные сны, и Игнат никак не мог взять в толк – за что духи так благосклонны к гостям, открывая им сокрытое в темноте. Тем более ни знаний, ни навыков общения с природой у этих гостей не было.

Взять хотя бы момент, когда отец вместо того, чтобы разжечь огонь в очаге (к которому по обычаю может приближаться только хозяин), задымил весь чум. Дух огня не слушался его, но Хозяйка Тундры ночью сама предстала перед ним во сне в своем изумрудном сиянии.

Игнат, проживший много на своем веку, знал, что спорить с духами нет смысла. И если они решили открыть что-то гостям, значит его дело – не возмущаться их неуклюжести и невежеству, а помочь осознать происходящее.

Это воспоминание дало Эрнесту возможность понять, что завтрашняя проповедь и ее воздействие на слушателей не в его власти. Ему как Игнату, нужно просто не мешать действовать тому потоку жизни, той силе, которые сами будут выбирать в общину тех, кому предназначено там оказаться.

Следующий день, как обычно начался с Настиного музыкального приветствия. На этот раз Скин пела о погружении в пучину безнадежной страсти:

«…Я пытался рассуждать о долге,

Но ты извратила мои слова.

Тобой движет жажда обладать красотой

И страсть к победе.

Сближение теней нарушено

Холодом трясущейся руки.

Ты бьешь меня, пока я не стану послушным.

Вместо того, чтобы успокоить мою ярость,

Ты просто разжигаешь языки пламени…