Это только в кино показывают, как в Армии хорошо перевоспитывают. А может и есть такие воинские части, где из таких как сын Надежды делают настоящих мужчин. Но только вернулся он со службы, и Надя поняла, что все её настоящие мучения только начинаются.

Свою беду Надя старалась скрыть от всех непосвящённых, прятала её в себе. Боялась открыться даже самой близкой подруге, которая жила в другом городе, в надежде, что сын одумается, надоест ему такая скотская жизнь. В письмах к подруге писала то, о чём мечтала: сын работает, её лелеет и уважает, встречается с девушкой. Но горе не скрыть на лице. За последние десять лет пострела Надежда, поседела, осунулась. А душа так и ныла, так и просила облегчить её слезами, выплеснуть горе искренним разговором.

Кому рассказать, с кем поделиться? Кто поймёт душу матери от отчаяния просившей своего сына больше не возвращаться домой. Бывший муж? Так он считал и продолжает так считать, что во всём виновата она. Да, Надежда и не отрицает. Виновата! Виновата, но кто ей объяснит в чём? Как ей надо было поступать? Не любить? Не бегать, не искать его по городским закоулкам и забегаловкам? Не прощать?

Соседские события немного отвлекли Надю от дум о сыне. Она искренне жалела Машу. Ей казалось, что они с соседкой за это время как-то сблизились и Надя сможет открыть Маше свою душу. Но внезапная ярость женщины одним махом уничтожила что-то в Наде. Потом она поняла. В ней пропала жалость. Жалость не к Маше, не к её одинокой судьбе. Ярость соседки всколыхнула её сознание так, что она поняла свою ошибку в отношении с сыном.

– Этого не может быть, но это так. Мне постоянно его жалко, а он привык и пользуется этим. Мать пожалеет, пустит домой, обмоет, накормит, обогреет. Жалко, мне жалко его впустую растраченных лет, мне жалко, его потерянного здоровья. Только ему ничего и никого не жаль. Больше я его не пущу, не накормлю и не позову назад, во имя него самого. Пусть сделает свой окончательный выбор.

Слёзы полились свободным потоком, освобождая от тяжёлого груза душу.

Надя стояла на балконе и смотрела вслед уходящему сыну. Стоит только окликнуть, и он с радостью вернётся, виновато улыбаясь сквозь слёзы. Сколько раз так было. Сколько горьких слёз пролито ею, сколько молитв, законных и рождённых суетливым экспромтом, поселилось в отчаявшейся душе. Чем дальше уходил сын, тем больнее ныло сердце. Скорее бы свернул за угол, а то окликну, верну, обниму, прижму …

Надя знала, что и глаза сына полны слёз. Она понимала, что он идёт медленно в надежде, что она, его мать, опять остановит, как делала это всегда. Обмоет, накормит. Будет слушать очередную его придуманную ерунду, делать вид, что верит всем его рассказам, о том, что всё это в самый последний раз.

Но Надежда стояла на балконе и горестно смотрела вслед уходящему в неизвестность сыну.

С Алёшкой соседским парнишкой, который жил через два двора от дома Любиных родителей она дружила с детства. Играли вместе с босоногой сельской ребятнёй, купались в неглубокой речке, протекающей за околицей. Повзрослев, воровали коней в совхозной конюшне, чтобы покататься ночью по степи. На дразнилки ребятишек «тили-тили тесто жених и невеста» особо не обращали внимания. Так, шутя, разгонят малышню. Сельчане привыкли видеть их вместе, поэтому никто не сомневался, что до свадьбы всего ничего осталось. Всего лишь отслужить Алёшке в Армии, а Любе к тому времени сдать выпускные экзамены в школе.

Алёшка весёлый белобрысый здоровяк ни разу не обидел Любу ни словом, ни действием. Она ещё в девятом классе училась, как ему повестка пришла в Армию. Так не целованной и осталась.

– Ждать будешь? – спросил он толи, шутя, толи всерьёз перед тем, как сесть в автобус с призывниками.

– Буду, – не задумываясь, тихо ответила она.

А как не ждать, коль до Армии не расставались. Попробуй не дождись, так бабульки сплетницы ославят на всё село, потом отмывайся всю жизнь. Да и нравился ей этот вечно улыбающийся спокойный парень. Ждала. Письма писала. И ответы приходили. А вот месяцев за восемь перед возвращением замолчал Алёша. Перестали приходить письма, но поплакав немного, Люба успокоила себя.

– Ничего вернётся солдат, разберёмся. Да и обо всём уже написали, наобещали друг дружке, так чего зря бумагу переводить. Сам просил ждать его, а я раз обещала, слово своё до конца сдержу.

После получения аттестата девчонки подружки разбежались, разъехались по окрестностям, только Люба никуда не поехала. На их уговоры поступать с ними за компанию, отвечала:

– Алёшку дождусь, тогда решим. Может, вместе подадимся в город.

Дождалась. Осенью вернулся солдат. Да, как в кино каком-то показывали. Идёт по улице, сам в форме, цацки блестящие навесил на мундир, а рядом с ним смущаясь от высыпавших на улицу любопытных глаз семенит жена.

Принесла обидную весть Любе школьная подружка Настька. Влетела к ней в дом раскрасневшаяся от быстрого бега и выпалила с порога.

– Люба ты только не переживай, – твердила она, укрощая своё дыхание, – ты только не плачь.

От такого предупреждения, Люба села на табурет, ожидая самого страшного известия.

– Что? Что случилось? – еле выговорила она.

– Там, там, – Настя никак не решалась произнести, что там произошло, пока Люба сама не выскочила во двор, как раз в тот момент, когда Алёшка проходил мимо её калитки.