С точки зрения их происхождения, эти движения по большей части возникают спонтанно; обычно триггером их появления становится внезапно вспыхивающее негодование, связанное либо с каким-то конкретным событием, либо с накопившимся недовольством действиями правящих. Во всех случаях их порождает призыв к действию, идущий из пространства потоков с целью мгновенно создать общность людей для выражения протеста в физическом пространстве. Источник этого призыва менее важен, чем влияние, которое это послание оказывает на множество разрозненных его получателей, эмоционально откликающихся на содержание и форму этого месседжа. Воздействие визуальных образов невозможно переоценить. На ранних стадиях этих движений YouTube всегда является одним из наиболее эффективных инструментов. Сцены насильственного подавления протестных выступлений силами полиции или бандитов оказывают особенно мощное воздействие.

Следуя логике функционирования сетей в Интернете, движения приобретают широкое распространение среди пользователей не только потому, что это заложено в вирусной по своему характеру природе распространения сообщения, но также и в силу эффекта подражания, результатом которого становятся вспышки движений повсюду. Мы можем наблюдать их стремительное распространение от страны к стране, от города к городу, от одного института к другому. Просматривание и прослушивание сообщений о протестах повсюду, даже в самых удаленных областях или в иных культурах, вдохновляет на мобилизацию, поскольку порождает надежду на возможность перемен. И когда делиберация захватывает пространство автономии, надежда перерастает в яростный протест.

Горизонтальные мультимодальные сети, как в Интернете, так и в городском пространстве, порождают чувство сплоченности, общности; это очень важно, поскольку именно благодаря этому чувству люди преодолевают страх и обретают надежду. Сплоченность – это не то же самое, что сообщество, потому что сообщество подразумевает набор общих ценностей, в то время как внутри движения этому набору еще только предстоит выработаться, поскольку большинством участников движут их собственные мотивы и цели, а возможная общность между ними начинает формироваться в практике движения. Таким образом, сообщество – это цель, которую предстоит достичь, в то время как сплоченность – это точка отсчета, источник силы: Juntas podemos (исп. – вместе мы можем).

Участники сетевых социальных движений обладают высокой степенью саморефлексии: они постоянно задаются вопросами о себе самих, не только как о членах движения, но и как об индивидах – кто они, чего они хотят, чего желают достичь, на что похожи демократия и общество, к которым они стремятся, как избежать заблуждений и ловушек, в которые угодило так много потерпевших неудачу движений из-за того, что они стали воспроизводить механизмы той самой системы политического делегирования, которую они хотели изменить именно в том, что касается автономии и власти. Эта саморефлексия проявляется не только в продвижении к формированию сферы совещательности (делиберации) в обществе, но и на многочисленных интернет-форумах, в массе дискуссий, происходящих в блогах и в SNS-группах. Одна из ключевых тем подобных обсуждений – это вопрос о насилии, с которым движения неизбежно сталкиваются в своей деятельности.

В принципе это ненасильственные движения, практикующие, как правило, мирное гражданское неповиновение. Но рано или поздно им приходится физически занимать публичное пространство и применять тактики давления на органы политической власти и бизнес-организации, поскольку они отдают себе отчет в том, что вряд ли удастся добиться справедливого отношения к ним через существующие институциональные каналы. Таким образом, использование силы разной степени интенсивности в зависимости от институционального контекста и сложности стоящего перед движением вызова – это периодически повторяющийся на протяжении процесса любого коллективного действия опыт. Поскольку цель всех движений – выступать от имени всего общества, им совершенно необходимо поддерживать свою легитимность, противопоставляя мирный характер собственной деятельности насилию со стороны системы. И действительно, каждый случай полицейского насилия усиливает сочувствие к движению у граждан, оживляя и само движение. И в то же время нелегко и на персональном, и на коллективном уровне сдержать в себе базовый инстинкт самосохранения. Это было особенно тяжело в случае с восстаниями на Ближнем Востоке, когда, столкнувшись с постоянно повторяющимся жестким вооруженным насилием со стороны властей, некоторые демократические движения в конечном счете втянулись в кровавую гражданскую войну, тем самым перестав быть социальными движениями. Очевидно, что в либеральных демократиях дело обстоит совершенно иначе, но произвол и безнаказанность полицейского насилия во многих случаях спровоцировали ответные действия небольших решительно настроенных групп, готовых на силовую конфронтацию с системой с целью разоблачить насильственный характер последней. Демонстрация насилия – эксклюзивный зрелищный материал медиасообщений – играет на руку тем политикам и лидерам мнений, целью которых является стремление как можно скорее подавить критический настрой, воплощаемый в этом движении. Остро стоящий вопрос насилия – это не только дело тактики. Это определяющий момент в жизни и смерти движений, поскольку они имеют шанс произвести социальные перемены только в том случае, если их практика и дискурс порождают согласие в обществе в целом (на 99 %).

Эти движения редко обладают четкой программой, за исключением тех случаев, когда они фокусируются на единственной очевидной задаче: долой диктатуру. Обычно они выдвигают множество требований: чаще всего это всевозможные требования граждан, желающих самостоятельно определять условия своей жизни. Но именно потому, что требований так много, а побудительных мотивов бесчисленное множество, эти движения не могут создать формальной организации или лидерства, поскольку согласие и сплоченность участников зависят от ad hoc обсуждений и ситуативных протестов, а не от соответствия какой-то программе, выстроенной вокруг определенных целей: в этом одновременно и сила этих движений (привлекательность для широкого круга) и их слабость (как можно достичь чего-то, если цели не определены?). Соответственно, они не могут сосредоточиться на какой-то одной задаче или конкретном проекте. Вместе с тем их энергию нельзя канализировать в строго инструментальную политическую акцию. Вот почему их так трудно привлечь к себе политическим партиям (к которым повсюду относятся с недоверием), хотя политические партии могут извлечь выгоду из перемен в сознании, спровоцированных конкретным движением путем влияния на общественное мнение. Таким образом, они являются социальными движениями, нацеленными на изменение ценностей общества, и они также могут быть движениями, выражающими общественное мнение и влияющими на результаты выборов. Они хотят трансформировать государство, но не подчинить его себе. Они выражают настроения и провоцируют дебаты, но не создают партии и не поддерживают правительства, хотя и могут стать объектом выбора политического маркетинга. Тем не менее они являются политическими в фундаментальном смысле. Особенно когда они предлагают и практикуют прямую совещательную демократию, основанную на демократии сетей. Они создают новую утопию сетевой демократии, вырастающей из взаимодействия локальных и виртуальных сообществ. Но утопии – это не только фантазии: большинство современных политических идеологий, лежащих в основе политических систем (либерализм, социализм, коммунизм), выросли из утопий. Дело в том, что утопии становятся материальной силой, овладевая сознанием людей, вдохновляя их на мечты, руководя их действиями и вызывая их реакции. То, что эти сетевые социальные движения предлагают в своей практике, является новой утопией, составляющей самую сердцевину культуры сетевого общества: утопию автономии субъекта, противостоящего общественным институтам. Реальность такова, что когда общества оказываются неспособными справиться со своими структурными кризисами с помощью существующих институтов, изменения возможны только извне системы при условии трансформации властных отношений, которая начинается в сознании людей и развивается в виде сетей, создаваемых усилиями новых акторов, утверждающих себя в качестве субъектов новой, творящейся на глазах истории. А Интернет, который, как и все технологии, представляет собой часть материальной культуры, является важнейшей площадкой для социального конструирования автономии.

Сетевые социальные движения, как и все социальные движения в истории, несут на себе отпечаток их [родительского] общества. Они по большей части состоят из молодых людей, которые с легкостью управляются с цифровыми технологиями в их гибридном жизненном мире реальной виртуальности. Их ценности, цели и коллективный организационный стиль напрямую соотносятся с культурой автономии, характерной для молодых поколений нового века. Эти люди не могут существовать без Интернета и горизонтальных сетей мультимодальной коммуникации, которые обеспечивают их функционирование. Но их значение гораздо глубже. Они выполняют роль агентов контрвласти в сетевом обществе, резко контрастируя с устаревшими политическими институтами власти, унаследованными от исторически изживающих себя социальных структур.

Большинство тех, кто наблюдает за современными социальными движениями, согласны в том, что в конечном счете мечты о социальных переменах должны в будущем принять обтекаемую форму и быть направляемы в желаемое русло через политические институты либо посредством реформ, либо революции. Даже в этом последнем случае революционные идеи подвергнутся интерпретации со стороны тех, кто придет к власти и будет устанавливать новый конституционный порядок. Это порождает серьезную дилемму, одновременно аналитическую и практическую, при оценке политической продуктивности движений, которые в большинстве случаев не доверяют существующим политическим институтам и отказываются верить в саму возможность своего участия в заранее выделенных каналах политической репрезентации. Верно, как показывает парадигмальный опыт Исландии, что возникновение новой отправной точки в институтах управления и в организации экономики возможно и без травматического процесса перемен. Однако в большинстве исследованных мною движений и в подобных движениях по всему миру критический переход от надежды к практической реализации перемен зависит от способности политических институтов воспринять требования движения, а также от воли самих участников движения вступить в процесс переговоров. Если оба эти условия соблюдены, часть требований может быть удовлетворена, а политические реформы могут произойти (с различной скоростью). Именно так, согласно неопубликованному исследованию Карин Наон, и произошло в Израиле. Однако, поскольку основной посыл таких движений состоит в отрицании легитимности правящего класса и в отказе выполнять прихоти финансовых элит, шанс, что правительства поддержат такие их ценности, ничтожно мал. Действительно, исчерпывающий обзор эмпирических исследований политических последствий социальных движений, с особым упором на США, показывает, что, с одной стороны, крупнейшие социальные движения прошлого в некоторых отношениях обладали политическим влиянием, особенно это касается формирования тематической направленности политических повесток дня [Amenta et al., 2010].