Он тоже посмотрел на нее очень внимательно и нашел, что она очень похорошела. Черные волнистые волосы чуть ли не до пояса. Взгляд глубоких светло-серых глаз так пронзителен, что становится не по себе. Он подумал: в ней есть изящество, она полна просыпающейся влекущей женственности.

– Так вот, каково значение вашего имени? – повторил он, отводя глаза. – По какой причине родители наклеили именно эту этикетку на младенца, зная, что ему придется жить с ней до самой смерти? Имя связано с тайной программой, которая находится внутри нас. Меня, например, назвали Филиппом. Вы, как мне доложили, питаете страсть к этимологии, поэтому, думаю, вам известно, что «фило» по-гречески означает любящий, а «иппо» – лошадь. Я «любящий лошадей». И это правда. Я люблю лошадей, играю на скачках и часто выигрываю. А вот мою сестру назвали Вероника. «Веро» дословно означает «подлинный», «иконос» – картина. «Подлинная картина». Ну так вот, сестра стала фотографом, и даже весьма талантливым.

Похоже, он был в восторге от приведенных примеров.

– Однако имя может оказаться первым ядовитым яблочком, какое поднесли нам родители. Как жестоки предки, оставившие в наследство потомкам имена: Шарль-Анри, Иммакюле, Лурд, Гертруда, Фердинанд.

Он говорил и все время шевелил длинными холеными пальцами.

– Я знавал человека по фамилии Эйнштейн. Согласитесь, весьма звучная фамилия. Но родители ухитрились назвать его Франком. Франк Эйнштейн. Ребенок мог стать гением, а его запрограммировали на монстра.

Он было засмеялся, но тут же снова обрел серьезность.

– Так кто же ты, Кассандра, гений или чудовище?

Директор школы внезапно перешел с «вы» на «ты». Девушка выдержала его пристальный взгляд, не мигая. Ее большие серые глаза казались бездонными.

– Думаю, чудовище, если верить заявлению ночной нянечки.

Директор взял в руки два листка бумаги из папки и, не торопясь, стал читать вслух:

«В полночь пансионерка Кассандра Каценберг громко закричала, разбудив все дортуары восточного крыла. После чего стала говорить о террористическом акте, который, по ее словам, будет совершен в ближайшие дни. Когда одна из ее соучениц, хотевшая спать, попыталась заставить ее замолчать, Кассандра Каценберг вцепилась ей в лицо и разодрала ее».

Затем он прочел заключение медсестры.

«Пансионерка Виолена Дюпарк получила глубокие кровоточащие раны на щеке и на шее. Пришлось наложить швы. Есть опасность, что останутся шрамы».

Директор захлопнул папку.

– Можно сказать, что ты изуродовала подругу, Кассандра-чудовище. Какое объяснение ты можешь дать своему зверскому поступку?

Девушка взглянула на свои руки, на ногтях у нее еще бурела кровь. В голове мгновенно пронеслось: «Нечего было меня трогать. Виолена идиотка, ей наплевать на будущее. Я преподала ей урок, и за дело: нельзя жить и не видеть дальше собственного носа. Может, я выбила из нее дурь. Пусть скажет спасибо».

Директор подошел к Кассандре:

– Ты так и будешь молчать? У меня и для твоего молчания, возможно, есть объяснение. Ты веришь в «магическую власть слов», вот в чем причина. А над тобой тяготеет власть имени, которым тебя назвали. Не слишком счастливого имени.

Директор прошелся по кабинету, заложив руки за спину.

– Итак, если хочешь, я расскажу тебе историю твоего знаменитого имени. Историю античной Кассандры. Хочешь?

Нет. Плевать мне на неведомую Кассандру.

– Вот увидишь, это впечатляющая история. И вполне возможно, благодаря ей тебе станет понятнее, что произошло с тобой сегодня ночью.

Директор пристально глядел на девушку. Она смотрела ему в глаза, не отводя взгляда.

– Хорошо. В любом случае наш разговор удобнее будет продолжить у меня дома, там у меня в кабинете все нужные книги под рукой.

Неприятный холодок пробежал у Кассандры по позвоночнику, но она продолжала стоять все так же неподвижно. Директор наклонился и шепнул ей на ухо:

– У меня для тебя подарок-сюрприз.

Не надо к нему ходить, я знаю.

Дом директора, небольшая пристройка под черепичной крышей, примыкает прямо к школе-интернату «Ласточки». Темно-зеленый плющ увивает стены из желтого кирпича. На почтовом ящике выведено буквами с наклоном: «Филипп Пападакис, директор».

Перед домом садик, к входной двери ведет дорожка, посыпанная гравием.

Внутри дома – старина: мебель как из антикварного магазина, на стенах картины с бегущими лошадями, темные шторы, выцветший вытертый ковер.

Пахнет нафталином.

Дом старого холостяка, женской руки не чувствуется даже на кухне, значит, сюда не приходит и прислуга, чтобы приготовить обед, помыть посуду, постирать белье.

Мужчина роется в книжном шкафу, набитом старыми книгами, а девушка, не двигаясь, стоит у порога.

Он мне напоминает американского актера, но какого, не помню.