– Телохранитель, что ли? – с насмешкой начинает говорить… – Иди, по охраняй кого-нибудь другого, а в мою жизнь не лезь. Мужланам в ней не место.

– «Саманта Мэдисон» или Сэмюэль Джексон… – я начинаю новую песню. – Парниша-гей, который любил носить провоцирующие наряды, обувь на высоких каблуках и дерзкий макияж… Играл в Клубе «Blue Trees» в женском образе танцовщицы, – завершаю быстро, бросая на стол тоненькую папку. Пусть охладит свой норов.

Девочка поменялась в лице: смотрит бездонными глазами испуганно. По моему тону догадалась, что может увидеть внутри, и то, какие слова вылетят из моей глотки далее. Мне кажется, её возненавидела, и, приготовившись услышать горькую правду, смотрит на жёлтую папку как на смертельный яд, отодвинувшись от неё. Побледнела.

– Может, воды? – я вставляю пару слов, чтобы хоть как-то смягчить время ожидания. Но короткая пауза ещё больше убивает. В ответ, едва ли заметно качает головой, продолжая папку взглядом проклинать. – Вчера утром, за углом дома по Уинстон-стрит, его обезображенный труп нашли местные бродяги. Все было то же, что и с Джереми… – далее бесполезно перечислять степень изуродованных гениталий, – она знает. – Район Скид Роу…

– Сэмми… – едва ли слышно пищит. Рот прикрывает обеими руками, чтобы не выпустить на волю горький крик, узнав о смерти лучшего друга. Второго, за неделю.

Протягивая стаканчик с холодной водой, я сажусь на край стола. Туда я подлил обезболивающего, которым частенько залечивал душевные раны, – добавил спиртное. Только его запаха она не чувствует, а продолжает тяжело дышать и взглядом ненавидеть тощую папочку, которую даже не раскрыл. Я видел подобное и знаю, что следом последуют слёзы, раскаяние или жалость, ступор, молчание и пустота… Но держит в себе мерзкую мокроту.

А может, слёзы ненавидит так же, как и я?

Чтобы хоть как-то девку расшевелить, я решаю не жадничать. Достав рукой до бокового шкафчика, пальцами чувствую знакомую крышечку небольшой бутылочки. Именно она меня спасала! Налив до половины, протягиваю ей опять.

– Эй! – стараюсь быть снисходительней.

Но оказалось без толку. Ладно, так уж и быть – заполнив стаканчик доверху, она подхватывает его, словно этого и добивалась, и выпивает содержимое несколькими глотками, под конец закашлявшись. Неопытная… Это хорошо, как и то, что вены её – чистые.

– Карин, – опять я начинаю давить, решив, что алкоголь подействовал. И, действительно, – её отпустило. Похоже, боль отхлынула, вместе со слезой, которую лихо стирает по щеке рукой. А новая сигарета окунает в мутный океан, волны которого сковывают веки, но облегчают дыхание.

Она – расслаблена, доверившись спинке стула. По новой, вытерев слезу, глубоко затягивается и пытается растворить в себе сигаретный дым.

– Мне нужна твоя помощь, – я снова тихо говорю.

Прислонив затылок к гладкой стене, еле заметно кивает. Приложив сигарету к губам, смотрит в яркое окно, которое раскрыл для неё. Вернувшись на прежнее место, я подбираю дюжину папочек, с досье на подозреваемых. Мне нужны их фото, в разных ракурсах, с разными причёсками и повседневными масками; запечатлённые образы, в которые преступники перевоплощались. Девушка не глупая и прекрасно понимает, что отыщет взглядом в моих руках, и потому брезгливо посматривает на них, с лёгким отвращением. Это нормально.

– Я буду показывать… Просто дай мне знать, кого из них ты видела.

Она слабо кивает, а сигарета тлеет, застряв между пальцами, погружая голову в туман.

Я показываю ей первое фото, снятое в анфас. Через тело, словно электроток прошёл: увидев страшно суровую рожу, во внезапном испуге вздрагивает, но быстро приходит в себя, качая в ответ головой. Первый персонаж не впечатлил, и краткий устный пересказ преступной жизни её не удивил. Может, хорошо, что этот душегуб-расист не попадался на пути, – 38 жизней он унёс. И, если бы не банда, завершил бы свою жизнь на стуле. Чего не скажешь о втором. Полжизни просидел в тюрьме и заносил хвосты неонацистам. То ли «чёрных жаб» не до душил… или надоело быть нацистом. Может неразделённая любовь его сердце разорвала на куски, одно из которых стало ярым гомофобом. В однополой любви он увидел угрозу. Но свидетель наш молчит, – качает головой и хмурит брови.

Я принимаю за ответ и продолжаю далее. Настал черёд второй раскрыться предо мной, и выплюнуть на стол с десяток новых фото. А там – ещё одна. Ещё и ещё… И ни одна из тех, что лихо раскрывают суть сюжета, где жизни каждого имеют острые грани… о которые, прочитав биографию, можно поранить свою душу, её взгляд не изменили.

– Уверена? – я просто перепроверяю.

Но, вместо ответа, посмотрев на меня она снова закурила. Лицо девчачье побелело, воспалённые веки потяжелели и оттого – бросает в дрожь. Похоже, устала…

Хорошо, – я берусь за другие и проделываю процедуру заново. Я не спешу: у меня есть терпение, чётко выдрессированное за десятки лет службы, и лёгкое понимание того, как это всё работает. А получается так, что мозг девчонки сейчас перегружен, и в состоянии стресса не способен отличить обычный палец от карандаша. И потому, я раскладываю новую партию «фоточек», не спеша, как колоду карт на стол. Пусть подумает… Пусть представит, что мы в казино. Я – крупье; она – игрок. И от того, в какую карту пальцем ткнёт, зависит будущий выигрыш.