Выйдя в туалетный предбанник, я отошла к дальней стенке, чтобы увидеть всю себя ног до головы в большом зеркале с отбитым углом, что висело над раковинами. Именно с ног, голова оставалась на последнем месте.

Ноги мои смотрелись идеально. Черные чулки сидели естественно и порочно, подчеркивая мое совершенство.

Впрочем, для совершенства чулок особенно не требовалось. На мои ноги – видимо, в самом деле красивые – таращились уже с восьмого класса. А то, как они действуют на взрослых мужиков, я поняла полтора года назад, во время своих последних в жизни летних школьных каникул. В самую жару мы поехали на дачу к друзьям моих отца и матери. Я знала их с рождения и считала едва ли не родственниками. Я не думала ни о чем и надела то, что мне самой казалось самым удобным: просторные шорты и широкую, плотную футболку. Ни трусов, ни бюстгальтера поддевать я не стала: летний ветер спокойно гулял по моему голому телу под необременительными тряпочками, и я ощущала себя как нельзя лучше. Но мама заявила, что в такой одежде у меня сильно видны всякие нескромные места, обозвала бесстыдницей – хотя, будучи всегда и оставаясь поныне холодной, как мрамор, я не замышляла ничего плохого – призвала постесняться хотя бы младшего брата и велела мне переодеться в купальник-бикини, который она прихватила с собой. В купальнике мне сразу стало дурно; узкие трусы врезались мне в ноги, тугая верхняя часть оставляла на теле синие следы, а в складках под теми самыми местами сразу начал выделяться пот, грозя опрелостью на неделю вперед… Но мама оставалась непреклонной, и я подчинилась. А потом заметила, что хозяин семейства – который еще год назад выражал недовольство, когда родители брали меня с собой, приезжая к ним в гости веселиться и пить водку… Этот взрослый серьезный мужчина, увидев мои ноги во всю их длину буквально пожирал меня взглядом и весь день делал так, чтобы случайно оказаться около меня. А потом все лето каждые выходные приглашал наше семейство на шашлыки…Мне было все равно, кто где и как меня увидит, но такое внимание со стороны серьезного взрослого мужчины как-то льстило. И, кроме того, я поняла, что могу довести его до белого каления, просто дразня своими ногами, обманчиво доступными в чертовом купальнике. Этот факт, казавшийся тогда смешным и нелепым, теперь служил мне добрую службу…

Я смотрелась в зеркало и понимала. что мною мог любоваться любой мужчина, мне могла завидовать каждая десятая… нет, каждая вторая женщина – хотя мне самой все это так и оставалось безразличным.

Повернувшись боком, я раскинула руки и заметила, что из-под юбки сразу показался край чулка. Это было лишним, тактический эффект следовало строго дозировать.

Опять задрав подол и повернувшись к зеркалу лицом, я немного подтянула ослабившиеся пряжки и подняла чулки повыше. Походя отметив, что место, в котором сходятся ноги, смотрится тоже идеально; эти уродские черные трусики с кружевными вставками по бокам обтягивали мою интимную выпуклость так, будто я родилась сразу в них. Темная прокладка угадывалась под тканью, но не выступала по краям. Конечно, всерьез эти проститутские трусы не входили в обязательную программу, но они иногда показывались на свет и такой деталью не стоило пренебрегать.

Оправив чулки, я опустила юбку на место. Теперь я могла шагать туда и сюда, никто не видел ничего, кроме их черного блеска. Но стоило мне поднять руки повыше, как юбка тянулась вслед, и с определенного момента показывались сначала широкий край чулка – ослепительно черный в контрасте с ослепительно белой ляжкой – потом узкая резинка пояса и наконец уже сами трусы…

Да, ниже пояса я даже сама себе казалась символом совершенства.

Верхней частью природа меня тоже в общем не обделила – но сейчас я обходилась без демонстрации этих мест и со своим темным свитером не предпринимала ничего. Напротив, контраст по-летнему оголенных ног с теплым зимним верхом придавал моему облику какую-то утонченную привлекательность.

Еще раз полюбовавшись собой, я пошла обратно к своим однокашникам, которые, должно быть, уже начали собираться перед лекцией, чтобы занять места получше.

Увидев на внутренней стороне двери строгую табличку с указанием и не забыв погасить в туалете свет: в такой ранний час вряд ли кто-то собирался сюда зайти.

* * *

В большой аудитории уже гудели холодные люминесцентные лампы.

Мои товарищи по несчастью тихо и сонно переругивались из-за мест.

– Максюта ! – радостно приветствовал меня записной лодырь Беляев. – Явилась наконец!

– А куда я денусь с подводной лодки… – отмахнулась я и тут же крикнула: – Фин, ты домашку сделал?

– Как всегда, – флегматично ответил белобрысый отличник Финашин.

Который мог бы сам разделаться с математикой одной левой, но почему-то ленился выходить к доске.

– Много там получилось? – уточнила я.

– Хватит, я думаю… Иди сюда, покажу где переписывать…

Я прошла и села рядом с нашим отличником. Вытащила из сумки тетрадь по математике и раскрыла на последней чистой странице.

– Ты все задачи решил? – на всякий случай уточнила я, хотя это было лишним.

– Обижаешь, начальник, – скривился Финашин. – Все пять, как и надо было. Вот, смотри и списывай…

– Ты хоть нормально решения записал, или как всегда для себя?

– Нормально. Ты перепиши слово в слово, потом на доску тоже слово в слово… Не забыла, что такое производная?

– И не знала никогда вообще-то… Но он, наверное, и не спросит.

– Будем надеяться, – подтвердил Финашин.

– Слушай, а почему ты так дифференцируешь? – спросила я, взглянув на его аккуратные строчки. – Разве производная произведения не равна произведению производных?

– Ну ты даешь… Если бы было так, Земля бы вращалась вокруг Луны, а не наоборот… Да брось ты заморачиваться, Ивак все равно теорию не спросит.

– А тут что? – продолжала я, увидев задачу, где требовалось продифференцировать отношение двух функций. – Какой-то ужас вообще…

– Не думай ни о чем, пиши в тетрадь, потом перепишешь на доску… Здесь, кстати, два решения есть. Можно взять как произведение функции «эф» на функцию «же в минус первой» – будет в две строчки. А можно тупо применять формулу для производной частного – с радикалами там работы на полпары… Я оба варианта написал, сама выберешь.

– Выберу тот, который подлиннее, чтоб на дольше хватило, – сказала я.

В коридоре прозвенел звонок, сзывающий всех на лекцию.

– Ладно, я пока сдую тихонько, – сказала я. – А на практике…

– Ты только не забудь на доске повыше рисовать! – попросил записной бабник Парижский. – Чтобы… Ну сама понимаешь, что… Не ему же одному тобой любоваться…

– Понимаю, – улыбнулась я. – Постараюсь.

–…Доброе утро, – хорошо поставленным голосом сказал доцент Иванов, войдя в аудиторию и бросив свой истрепанный портфель на запорошенный мелом стол.