– Триста.

И тут вздрогнул уже Антон. Нет, он, конечно, предполагал нечто подобное, но все же и не был готов к такому. «Триста, – повторил он про себя, задумавшись, – это что же, когда же она, получается, родилась-то? Еще до Наполеона и Екатерины Второй? Задолго до отмены крепостного права? Боже мой, да я так, наверное, с ума скоро сойду». И эта последняя мысль, преисполненная удивления и растерянности, так ясно отразилось на его лице, что Люн даже не выдержала.

– Ну что ты, кротик, не пугайся так, – она чуть прыснула, – не такая уж я и старая. Просто мы живем долго, много дольше вашего. Да к тому же мне еще и не триста в точности, а немного меньше.

Антон улыбнулся. «Вот уж велика разница, – подумал он, – триста или немного меньше». Хотя, как это ни странно, но последнее замечание девочки его почему-то успокоило. Он даже стал, хотя и медленно, и, словно все еще пребывая в задумчивой нерешительности, ходить по комнате, лишь иногда и украдкой поглядывая на Люн.

– А вот мне двадцать шесть, – продолжил он рассуждать, разговаривая уже фактически сам с собой. – Но за последние два дня я, похоже, разом прибавил к своему возрасту еще столько же. Ведь мало того, что вчера вечером я видел того, как его… темного человека… не помню точно. Потом был взрыв, очень мощный. Потом удар, полет, падение. Ты вот еще тоже появилась, но через некоторое время, – он мельком глянул на девочку. – Да, в добавок ко всему, после того как лег спать, и здесь тоже кое-что произошло. Ведь этой ночью я – вот ей богу не вру – чуть было не помер тут со страха. И прямо здесь, у себя дома. Да признаться, и не только со страха. И это, кстати, самое скверное. Но вот даже не знаю, – он опять с сомнением поглядел на Люн, – даже не знаю, стоит ли тебе все это рассказывать.

Люн положила на стол кусок стекла, которым до сих пор поигрывала в руке и внимательно посмотрела на Антона. Она не понимала о чем он. Однако его интонация, да и голос, который едва заметно дрогнул, когда он произносил последние слова, ее обеспокоили.

– Я не понимаю тебя, – произнесла она тихо. – Но все же полагаю, что раз ты стоишь здесь передо мной в таком вот, более или менее нормальном виде, то, быть может, ничего совсем уж плохого и не произошло. И еще, если я, как ты намекнул, единственное живое существо, с которым ты можешь быть теперь по-настоящему откровенным, то возможно, тебе все же стоит рассказать мне все? Я, конечно, не могу тебя выслушивать слишком долго, потому что мне скоро улетать, но все-таки постараюсь тебе помочь или хотя бы посоветовать что. Ведь мы с тобой теперь почти-что уже друзья, как ты считаешь? – и девочка с лукавым прищуром посмотрела на Антона.

Но тому было совсем не до этих, пожалуй, действительно совершенно детских ужимок. Ему, конечно, очень хотелось рассказать ей все. И тем не менее, последняя ее фраза, да и само поведение девочки, полностью отвадили его от этой мысли. Нет, пусть ей хотя бы и триста лет, пусть она более чем вдесятеро старше него самого, но она все же ребенок. Умный, милый, развитый, но ребенок.

– Нет, Люн, прости, но не могу я. Я вижу, что тебе очень интересно. Однако, то что произошло этой ночью слишком ужасно, чтобы рассказывать.

Но что было делать? Он уже распалил детское любопытство, пусть и ненамеренно. Да к тому же еще и сама Люн, в силу своей природной склонности, была очень настойчивой. Поэтому шансов промолчать и удержаться у Антона не было никаких. Девочка же, чувствуя свое явное превосходство в сложившейся ситуации, подошла к вопросу очень хитро и по-умному:

– Как хочешь, – произнесла она, нарочито зевая и вовсе не подавая вида, что расстроена отказом. – Тогда я домой полечу. Только ты, знаешь, если уж никому не помог вчера, то постарайся хотя бы сегодня по поселку пройтись и поспрашивать, как у кого дела. А я, когда в другой раз к тебе прилечу, так ты мне обо всем и расскажешь. Ну, а если кто пострадал, то полечи его. Ведь я говорила тебе, что ты теперь можешь. Помнишь? Вот, дай мне свои руки.

Антон вытянул руки вперед. Девочка взяла их и поднесла к своим щекам.

– Очень хорошо, – произнесла она, – греют. Да ты и сам-то попробуй. Только смотри, когда лечить будешь, руки держи на некотором расстоянии от того места, где болит. А то обжечь можешь. У тебя теперь большая сила в руках есть. Ну, почти такая же, как и у меня, да и вообще у всего живого. Ты теперь можешь лечить ими и восстанавливать даже сильно поврежденные места. А все потому, что у тебя теперь не только восприятие непосредственное, но и воздействие. Ты можешь безо всяких посторонних предметов или других приспособлений, ну, чем обычно люди пользуются, видеть других людей, причем самую их сущность и воздействовать на нее. По своему желанию, конечно. Поэтому, полечи их, кротик.

Антон поднес руки к своим щекам. Да, действительно, теплые, даже горячие. И что же, он теперь может ими лечить? Не верилось ему как-то. Нужно было как-нибудь попробовать при случае. Хотя, конечно, сама Люн вряд ли могла его обманывать. Ведь даже та, мертвая женщина ночью, которая попыталась его задушить, такая холодная и скользкая, тоже пострадала от его рук.

– Вон она прямо как к стене отлетела, даже след остался. А ведь я ее не сильно-то и ударил. А она мало того, что неживая была, так все равно силу почувствовала. И тепло. А потом свечки испугалась, тоже горячей. И за шкаф спряталась, а до этого по потолку ползала…

Антон посмотрел на Люн. Он и сам не заметил, как разговорился вслух и невольно выболтал ей кое-что из того, что произошло этой ночью. Но ведь он так не хотел ее пугать. Да, очень не хотел, но испугал. Едва ли не до полусмерти. Потому что девочка смотрела на него таким взглядом, что у него у самого заныло сердце.

– Люн, прости, – попытался он все исправить, – этого ничего не было. Это я просто так, – мысли вслух. Не видел я эту женщину, не трогал ее. Да она… да я… да ее вообще здесь не было. Она…