Никакого удовольствия мне такое времяпрепровождение, конечно же, не приносило. Именно с тех пор я возненавидел этот дом, его обитателей и их способ существования, погрузившись с головой в чтение, которому уделял колоссальную часть своего досуга. Со временем я стал отдавать предпочтение естественным наукам, потому долго с выбором профессии не стал тянуть, твёрдо решив стать медиком.

Вернее патологоанатомом.

Можно сказать, что я всецело посвятил свою жизнь смерти, всем её тайнам и мало кому понятной красоте. Было так интересно встречаться каждый раз с новым проявлением этой молчаливой бледной старушки, которая стала действительно вызывать у меня чувство уважения и некоторой извращённой любви. Многие боялись меня и считали сумасшедшим за такой странный подход к столь незаурядной профессии, но я в ответ лишь смеялся над ними.

Мне было хорошо известно, что эти глупцы всего-навсего боятся смерти и меня, её верного свидетеля и наблюдателя, который совершенно не питал к ней никакого страха, поскольку знал что такое жизнь и не вкусил её запретных плодов, как другие.

Да, не буду отрицать - я себе никогда ни в чём не отказывал.

У меня были деньги, были женщины, которые претендовали на мою любовь, была шикарная машина с личным водителем, место в одном из элитных клубов Лондона, но я никогда не был этим одержим, как мои знакомые.

Я воспринимал всё это как должное, определённую дань публичной жизни. На самом деле, всё это мне не было нужно.

Вся эта "светская жизнь" меня утомляла и раздражала. По-настоящему я жил только в своём морге, когда проводил очередное вскрытие, изучая внутренние органы и ткани, их постлетальные изменения и наслаждаясь сладким запахом формалина, который медленно уничтожал мои нюховые рецепторы. А все те пустые развлечения, свидетелем которых я был, проходили мимо моего сознания, не задерживаясь в нём дольше, чем на один вечер.

Мне часто говорили, что я чёрствый сухарь, бессердечный и совсем обделён чувствами, беспристрастный трупорез и падальщик. Но мне было глубоко наплевать на подобные заявления. Люди, которые обычно осмеливались сказать мне это в лицо, были лишь грязными, лицемерными ублюдками, очередными завистниками в длинном списке моих "закадычных друзей", чью храбрость простимулировало изрядное количество выпитого ими спиртного.

Внимательно выслушав такого бедолагу, я заказывал для него чашку крепкого кофе, совершенно спокойно наблюдая за их реакцией и постепенным протрезвлением (сам я никогда к спиртному не притрагивался), а затем, с таким же хладнокровным спокойствием предлагал им выйти на свежий воздух для продолжения беседы и разрешения наших разногласий (естественно, если обидчиком был мужчина). Обычно под тяжестью моего взора эти "храбрецы" сразу же пасовали, даже бормотали что-то вроде корявых извинений и спешили откланяться. Если же оскорбление наносила женщина, я несколькими короткими фразами давал ей понять, что моё личное пространство никаким образом никого не касается кроме меня самого, и если она желает продолжать, то рискует поплатиться своей репутацией, ведь обычно я был посвящен во все грехи людей, с которыми мне приходилось общаться. Потому многие страшились ввязываться со мной в споры.

Вот в такие моменты была видна вся тщедушность их дряблой человеческой натуры.

Очень немногие находили в себе мужество перечить мне и доводить свою точку зрения до последней точки в разговоре. Таких людей я действительно уважал и никогда не думал о них в дурном тоне, поскольку имел чёткое представление об их моральных качествах и психологии поведения. К ним относились: полковник Хендриксон - старый друг семьи, который не раз поддерживал меня после гибели моих родителей; ассистент Карстон - верный помощник и просто замечательный человек; инспектор Таковски - один из лучших сыщиков Скотланд-Ярда; Эвелин - подруга моей покойной матери и виртуозная пианистка. Список завершала Демми - моя бывшая пассия. Это была крайне своенравная женщина с твёрдым характером и незаурядным интеллектом.

Этими людьми я действительно в некотором смысле дорожил.

До остальных мне не было дела.

От моих глубоких размышлений отвлёк робкий стук в дверь моего кабинета.

"Горничная" - безошибочно определил я нарушителя спокойствия, вспомнив о кофе, который собирался выпить.

– Входите.
– прохрипел я, сам удивившись своему голосу, который, очевидно, просто немного заржавел от нескольких часов почти полного молчания.

Мисс Либерстоун, женщина лет сорока с выразительными чертами лица, острые линии которого подчёркивали глубину её карих глаз, и аккуратно собранными в тугой пучок на макушке чёрными волосами, медленно отворила дверь и вошла в комнату, держа перед собой маленький поднос с источающим потрясающий аромат кофе.

– Благодарю.
– произнёс я, пытаясь изобразить на своём уставшем лице улыбку.

Горничная ответила лёгким поклоном и вышла в коридор.

Работа совершенно не шла на ум.

Я ещё раз пробежался пальцами по корешкам книг, за которые многие антиквары отдали бы если не руку, то несколько пальцев, так точно, смахнул с них пыль и вернулся к столу, усевшись в своё кресло.

В детстве мне очень долгое время хотелось стать писателем. Таким же великим как Диккенс, Байрон или Шекспир, быть признанным обществом и литературными кругами. Когда я немного вырос, то амбиции, конечно же, немного поутихли, но мечта осталась. Теперь я воплощал её в жалкой кафедральной редакции, строча нудные протоколы вскрытий и гистологических исследований для будущих поколений, которым, скорее всего, эти знания не будут нужны.

После тридцати я понял, что пересёк экватор своей жизни и достиг апогея своих умственных и физических возможностей. От понимания подобно факта меня вовсе не охватывала депрессия или апатия, просто я осознал, что дальнейший мой путь должен ознаменоваться чем-нибудь, что могло бы оставить память обо мне в сердцах и душах хотя бы небольшого количества людей. Мне страстно хотелось что-нибудь написать. Что-нибудь такое, что могло бы зацепить этих чёрствых, загнивающих питекантропов. Что-нибудь, что стало бы понятным и доступным всем будущим поколениям и сохранило бы свою актуальность и через десятилетия и через столетия. Что-нибудь, что читалось бы легко и непринуждённо, но имело бы глубокий, сакральный смысл.