— Граждане свободной России! — кричал Керенский, немного захмелев. Парик сбился набок, и он уже совсем мало походил на премьера Временного правительства. — Родина в опасности!

Адмирал укоризненно качал головой и негромко повторял:

— В случае чего — билет на стол. Понимаешь, на стол.

— А я тебя сгною. И на погоны не посмотрю! — грозил Керенский. — У меня, мать твою, верные казаки! У меня в обкоме рука!

Министры смущались и обильно закусывали частиком в томате. У них еще не было фамилий и портфелей, и это ставило их в ложное положение.

Прибежал Розенталь.

— Ах! — сказал он. — Я это отлично предполагал. А у меня еще вся Государственная Дума на шее висит. Всех одень, обуй в импортную обувь.

Розенталь быстро опрокинул рюмку коньяка и повторил, убегая:

— Чтобы к восемнадцати ни в одном глазу.

— Ни-ни, — сказал Керенский.

Адмирал тихо поднялся и ушел писать докладную на Керенского. Он писал ее непосредственно на имя контрольной комиссии и цитировал Керенского на память.

К восемнадцати Керенский крепко подружился со своими министрами. Они обнялись и дружно пели «Боже, царя храни». Слов они не знали, но все равно получалось красиво.

— Я тебя Милюковым сделаю, — кричал Керенский в паузах. — Ты моей правой рукой будешь, Седов. Пост дам. Уважение обеспечу. В историю войдешь.

Керенский размахивал сорванным с головы париком, и буфетчица, узнав его наконец, тихо улыбалась. Она любила Яманидзе. Он был широкий мужчина и кавалер.

В восемнадцать прибежал взмыленный озабоченный Розенталь и, подталкивая в толстые буржуазные зады, увел министров на заседание Государственной Думы последнего созыва. Яманидзе шел сзади и повторял:

— Граждане свободной России! Счастье не за горами! Мои верные казаки ждут приказа!

На складе была очередь, и Зося проторчала там до четырех часов. Она волновалась, что не успеет в детский сад за дочкой.

Молоденький лейтенант милиции перед ней получал жандармскую форму. Он немного смущался и даже сказал Зосе:

— Помните у Лермонтова:

— Да, — ответила Зося. — Это когда он уезжал на Кавказ.

— Жандармы были ненавистной народу организацией, — сказал лейтенант. — А я на заочном юридическом учусь. На четвертом курсе. Вы кого будете изображать на торжествах?

— Ой, и не говорите, — ответила Зося. — Мы женский ударный батальон. Охрана Зимнего.

— Маяковский про вас писал, — сказал лейтенант. — Только не помню точно слов. Что-то обидное.

— Как уговорю моих девчат, даже не представляю, — сказала Зося. — Говорят, у нас на рукавах будут череп и кости. Такой позор!

— Ничего в этом позорного нет, — вмешался в разговор старичок в пенсне. — Я отлично помню, что в среде этого батальона были очень порядочные женщины, попавшиеся на удочку царской агитации. Например, моя тетя Глафира Семеновна, впоследствии видный работник на ниве сельского просвещения, незаконно репрессированная в тридцать пятом году.

— А вы кто будете? — строго спросил лейтенант.

— Черная сотня, — сказал старичок не без гордости. — С хоругвями и образами.

— А чего же здесь вам получать?

— Как чего? А поддевки, картузы, сапоги? У нас очень обширный инвентарь. Говорят, все импортное.

— М-да… — Лейтенант смотрел на старичка с неприязнью. Зосе показалось, что он хочет сказать: а не был ли ты, голубчик, в этой черной сотне до семнадцатого года?

Но старичок как будто угадал мысли лейтенанта, улыбнулся лукаво и сказал:

— Вы, молодые люди, только не поддайтесь ложному впечатлению, что я сочувствую правым силам. В черную сотню выбраны люди многих национальностей. В том числе армяне, евреи, грузины и даже один товарищ корейского происхождения. Это наш интернациональный долг показать врагов во всем их гнусном обличье.

Лейтенант ушел следить за погрузкой мундиров, старичок задремал на деревянной скамье.

— Вашу накладную, пожалуйста, — сказала женщина в окошке.

Зося передала ей документы.

— Вам, девушка, придется самой на склад пойти. Шинелей не хватит. Кое-кто куртки из кожемита получит. Если возражаете — завскладом вторая дверь налево.

— Я не возражаю, — сказала Зося, которая очень спешила. — Пусть будут куртки.

— Дура! — проснулся черносотенец. — Они натуральную кожу себе расхватали. Ты на них в райком подай.