Ярослав крепко задумался. Если так играть – откуплюсь, чем только пожелаешь, - то следующим будет он. Похитят его. Нужно принять меры. Опередить их. А то вишь – шаровую молнию к носу. Шутка ли. Попрыскать машину святой водой? пустое. Опрыскали целую квартиру – и такое в ней развелось. Живучи у отца Александра, Ярослав всё же не мог с ним посоветоваться. Обратился к своим фотомоделям. Характер у них был тот еще. До ведьминского не дотягивал совсем немножко. И Ярослав решил: подобное – подобным. Собрал их, тринадцать, у себя в кабинете. Взаимная ненависть красоток стояла в воздухе – хоть топор вешай. (Вот это мне и нужно.) Вострите уши, мои длинноногие. Клянусь говорить правду и только правду. И рассказал всё по ряду. Как шаровая молния стояла перед его, боссовым, носом. Как Борис ходил вызволять украденную книгу. Как три дня пропадал Фарух и по возвращенье выбросил журнал с Марининой фоткой. (Очень кстати упомянул – Марина вся передернулась.) Как околдовали Олега, и машину его, и мобильник, а в конце концов развели на приличные бабки. Девочки, вы ведь не дочери лоха. Не в монастыре воспитаны. Предложите, небесные ласточки, верный способ переиграть трех немолодых теток. Слушаю вас. (А что ему сказали – мы, право, не слыхали, но дело завертелось, счет времени пошел.)

Чернокнижником Виктория прозвала Бориса во дни сравнительно мягких отношений. Борис и впрямь сильно смахивал на Фауста. Был похож на что угодно, только не на себя- недавнего выкреста. Иван Николаичу понравилось данное Викой прозвище, и он долго смеялся. Потом отодвинул часть книжного шкафа, отпер потаенную дверцу, и взору Бориса предстали фолианты по черной и белой магии на нескольких языках. «Только, Борис, не обольщайтесь. Не ждите слишком многого. Не тратьте времени на постиженье вздора, смысл коего темен и невнятен. Просто выньте из шкафа, как снимают икону со стенки. Подержите в руках – возымеет действие. Сколько фаустов склонялось над этими томами. Это стоит намоленной иконы. Однако интуитивное деревенское ведовство намного результативнее. Им культурные люди тоже интересовались. Не одним лишь фольклором или народным лексиконом. Показал на непереплетенные книги с ятями времен Елены Блаватской. «Ну и крестный у меня», - подумал Борис с восторгом и ужасом.

Уже февраль не по-городскому яркими бликами солнца упрекал за немытые стекла, когда Ярослав привел глубоко уважаемых чернокнижников в собранье тринадцати злобных дев. Тринадцать пар прекрасных глаз в наклейных ресницах устремились на них, отнюдь не авантажно одетых. «Юные леди, - обратился неуверенным тоном Иван Николаич к необычной аудитории, - вы действительно хотите вступить на путь ведовства? Нынче за это не сжигают, и я не знаю, какими резонами убедить вас остаться в неведенье. Что, такова мода? на асфальте пишут по трафарету телефоны ясновидящих. Вы хороши точно тринадцать Сикстинских мадонн. Замечали ли вы, сколь красит женщину материнство?» Фотомодели, у коих не было доходу опричь того, что в их фигуре, промолчали. «Ну что ж, - вздохнул профессор, - начнем, пожалуй». И раскрыл рассыпающуюся на тонюсенькие тетрадочки пожелтевшую брошюру непочтенного вида. Подоткнул торчащие из нее нитки и стал читать со всей твердостью, какую предполагала старая орфография.

Серегу никто не заставлял. Он сам вызвался. Сказал: «Ведь я не на верфи родился. Не лебедкой из матери тащили. Родился я в деревне Волк под лесом, конца-края которому мы не знали. Никто на выход из лесу в ту, в восточную сторону не набрел. А ведьмы у нас были, с незапамятных времен. Жили с нами бок о бок, и мы знали, кто у нас знает. Ходили мы к ним, носили подарки. Иной раз спросишь кой о чем. Ответит, коли захочет. А подарок всегда возьмет. Лишь бы зла не натворила. Пойду-ка я взгляну на нонешних колдуний. Живьем не съедят. Поговорю как умею». Услыхала Света – и завыла. А Зина ну подвывать. И дитя у Зины на руках куксится. Пошел Серега в новой ЖЭКовской куртке по теплому апрельскому дождичку, по Борисом данному адресу, и про себя читает: свете тихий святые славы бессмертного отца. А в кармане у него Борисов ключ. Хотя что ведьмам ключ. Они себя и без замка оградят. Позвонил. Спрашивает противный такой голосочек: «Кто там?» – «Газовая служба». Открыла, не боится. Ее самоё впору бояться. Виктория, и голос ее был. Видел-слышал ее Серега, когда в подвал скандалить приходила. А она его узнала ли? Сидят на виду в большой комнате обе ейные подруги – ишь вырядились. Серега в кухню. Пошевелил зажигалкой возле конфорки. Даже вентиля не открывал – огонь ему в лицо как полыхнет! все брови опалил. А брови у Сереги были знатные. Обернулся – все три у него за спиной стоят, усмехаются. Поднял было Серега руку для крестного знаменья – рука не подымается. Вот оно ведовсто. Повели его в комнату – ноженьки сами идут. Усадили – ноги сами подкосились, так и плюхнулся в кресло. И давай допытываться: зачем ты, балда, к нам полез? По сказке так по сказке, обойдемся без подсказки. От одной мысли про Пушкина, как его в школе проходили, язык развязался. «У нас в подвале, - храбро начал Серега, - батюшка отец Александр за главного. Он тебе, Виктория (сердито смотрит на хозяйку), все углы кропилом кропил. А ты? где на тебе крест? Смотри, доиграешься». Встал с трудом, но своей волей. Пошатываясь, поплелся в прихожую. Пронеси, господи. Открыл замок Борисовым ключом - и давай бог ноги. На первый раз хватит с них. Пусть задумаются. (Фига два они задумаются. Добрые люди с вербой идут, а в вышине апрельской ночи сражаются стенка на стенку вышедшие из тел проклятые души колдуний. Тринадцать злобных дев, чуть пригубивших ведовства, против черной троицы матерых ведьм, погрязших в скверне. Эвэйявонна! Элингавэнга! Летят пух и перья из сумрачных крыл.)

Пасха всегда хороша. Попрание смерти, надежда на то, что тленья можно убежать. Лезь на колокольню, звони, покуда пускают. Колокола с облаками в сговоре. Поедем потом по лесной дороге, а лес нам: «Христос воскрес!» Откроется поле - стоит у опушки святая Русь рядами безмолвных фигур. И только лишь птичий щебет, и только северный свет.

Сорок дён всё Христос Воскрес, и сорок дён нет занятий в ведьмколледже. И что ж вы думали? тринадцать злобных дев не тратили времени даром. Лихое споро. Когда Иван Николаич пришел с ассистентом Борисом – девицы уж многое сами умели. Откуда взяли? А дядько лысый их знает. Эреньяведда! и подняли своих учителей над полом на полметра. Те повисели немножко и запросили пощады. Не тщись учить фотомоделей. Они тебя сами научат – ужо будешь помнить. Так облучили глазами, что господа чернокнижники отлеживались два дня. Вы за кого, тринадцать новых ворожей? Не на беду ли вас активировали? Раньше всей вашей работы было одеваться-раздеваться. Теперь от одного вашего взгляда у ни в чем не повинных людей расстегиваются молнии.

Они перестали сниматься для глянцевых журналов. Вообще отказались раздеваться прилюдно. Не иначе – у них наметились в зачаточном состоянье хвосты. Они купили апартаменты в новом доме, что навис над Фаруховым подвалом. Верхний этаж с выходом на рекреационную крышу. Квартиру из восьми комнат на все четыре стороны света, почти что пентхауз. Иван Николаич с Борисом там побывали - удостоились приглашенья. Лидерша – Фарухова Марина с журнальной обложки – заняла отдельную комнату. Остальные девушки по двое. И общая столовая с ЖЕРТВЕННИКОМ. Услыхавши, отец Александр оборотился лицом к новому ведовскому гнезду и громко запел: да воскреснет бог и расточатся враги его яко дым от лица огня. Что и повторял ежевечернее. Бог уже воскрес, уж месяца два как воскрес, светлый июнь на дворе, а они, видите ли, купили… откуда деньги? и так много? в такой короткий срок? Пес их знает. И куда они намерены стартовать с этой крыши?

. В компьютере у Бориса полнейший винегрет. Церковные тексты для патриархии и отрывочные переводы описания магических ритуалов. Тексты ссорятся, наезжают друг на друга, подпускают направленного вируса. Распечатки Борис старательно вычитывает. Всё равно давеча отправил в патриархию по электронной почте бесовский текст. Ему вежливым тоном проговорили по скайпу: вкралась ошибка, пошлите заново. Послал. И про себя послал их, святош за деньги, ко всем чертям. Эвелладенья!

\У корпорации Викольголес давно ничего не выходит. Выследили слабенького Семена, подкараулили втроем, сидя в новой машине у продуктового магазина. Семен, на побегушках используемый, вышел с тяжелыми сумками. Открыли дверцу, бибикнули – сел, развалился точно генерал Топтыгин. А навигатор кажет Фарухов адрес, и тачка в опробованном режиме автопилота везет седока с поклажей в подвал. Похоже, тринадцать способных недоучек ведут двойную игру. Искореняют Вику как класс и одновременно держат весь подвал под прицелом. Бди, отец Александр. – А я не дремлю. Колкий терн у меня на ложе.

Июнь, всеобщий любимец. Как на земле хорошо. Оставьте, оставьте нас здесь погостить - не натворим авось непоправимого зла. Алеша начал ходить, Света держит его за рубашку. Двухсветная изба с трудом прогревается после зимы. Алеша подымает голову – в каждом окне зависла улыбка тех, кто его растит. Поднял голову, упал и даже не плачет – слишком светел июнь.

Нет середины. Немолодые тетки советской закалки – Степановна с Зиной, печальницы обо всех. Светлана, пьющая пенсионерка, и пожилая ведьма Виктория. Маша, юная мать. Тринадцать прекрасных колдуний с журнальных обложек. Меж ними Олеся и Ольга, им лет по сорок, но пальца в рот не клади – они тоже «знают». Кого же любить, кому верить? бедный Борис. Сотворим ему пару из воздуха – всё в нашей власти. А уж сумеет ли он прилепиться – не знаю Тут я бессильна.