Когда любовь уйдет в ненастный поздний вечер,

По всем законам лирики начнется серый дождь,

И грусть по каждой клеточке, 

По капиллярной сеточке

Наполнит тело холодом с макушки до подошв.

Я сяду на диван — обнимет плед в квадратик —

Традиционный атрибут томительной хандры…

И разберу по ниточке,

Как гвозди на калиточке,

Причины медно-ржавые сквозной в душе дыры.

Захочется реветь и боль смывать слезами,

Наполеон с орешками, в полоску мармелад,

И под дождем без зонтика 

Я в магазин «Экзотика»

За вкусным настроением пойду с собой вразлад.

Домой вернусь с вином уже совсем другая —

На мелодраму старше став за горькой ночи треть…

И буду по минуточке,

По зернышку, как уточке,

Давать возможность разуму разлукой отболеть.

Явилась. Яркая, роскошная… Блондинка!… Фея!…

Из аксамита платье… Царская походка… Хороша!

Смеялась, глазками стреляла и, слегка краснея,

Искала в соловьиных рощах и в утиных камышах

Его — распутного, непостоянного, как ветер,

Потерянного в колосистой ржи и в разноцветье трав,

Вдоль рек и в смешанных лесах… Но не был ей заметен

Ни малый след — ни тени Лета посреди сухих дубрав.

Отчаялась, и дождь заплакал, жалобно мурлыча,

Как черный кот над тем, что не пушист, не бел и не любим…

Не золотая Осень — дева старая в обличье

Горбатой нищенки рукой коснулась пламенных рябин.

Горели ягоды рубинами на фоне стужи…

А Осень зябла в серости, не в силах успокоить боль…

В лохмотьях, невеселая… Он больше ей не нужен.

Увяло тело, как цветок… а все могло бы быть… Могло ль?

В карминовой карете королева Осень

Над карамельным краем кружит журавлём.

Караты зорь рубиновых сжигают просинь,

И вечер смотрит кареглазым октябрем

На коромысла золотых кленовых листьев

Меж прутьями коричневых каркасных свай,

И на рябиновые кегельные кисти,

Сбиваемые криком караульных стай.

Карибские узоры кружевом на мяте

Мерцают и горят с кристаллами росы.

Коралловый паслён в порывистых объятьях

Роняет краски карнавальной красоты

На вьющийся ковер каракулевой степи,

Покаранной стеклянным солнцем за кутёж

И выцветшей до бронзы корабельной цепи,

До платины капризных неумытых звезд.

Все краски октября в одном пейзаже ярки:

Корица и янтарь, шафран и терракот.

С размахом царским Осень делает подарки…

Чтоб помнили о ней и ждали целый год.

Обветшалыми стали волшебные крылья,

Только серые тряпки да ржавый каркас…

Не летит, а с трудом волочится по пыльной

Вдохновений тропе с моей Музой Пегас.

Хоть на гуще кофейной, хоть к зеркалу свечку —

Не видать просветленья, гадай не гадай.

Не в ромашковом поле — у высохшей речки

Шьет эпистолы Муза трагедии в дань.

В них ни розовых зорь, ни хмельных поцелуев,

Лишь тревожная бледность пожухлой степи,

Пустота; с меланхолией Муза горюет,

Что без крыльев Пегас никогда не взлетит.

Рафинадом растаяли в омуте мыслей

Страсть былая и ворох восторженных слов —

Она тоже слаба, ей уйти б по-английски,

Но превыше всего к стихотворству любовь.

Пусть и радостных чувств обрисовкой не блещет,

Монологи минорной мелодией жгут…

Моя Муза из рода настойчивых женщин —

То стихи вышивает, то конский хомут.

Крылья ношей до слез бесполезной сорвала,