Шрифт:
Когда он писал этот портрет?! Она не позировала ему для портрета! Неужели уже после, по памяти?! Так неужто…
…Уже проходя по мосту через Неву, Вера подумала: зачем же она идет пешком, такой ветер… Надо бы сесть на автобус…
От универсама она прошла не прямо к дому, как обычно, а свернула в сквер, почти пустой в это время. Только малыш беспризорно катался с горы на санках. Отсюда хорошо видны его окна. Освещены.
«Может – пьют вино, может – так сидят»?..Это она, только она во всем виновата. В том, что у них ничего не получилось. Не состоялось. А могло бы. И оттого, что могло бы, что было так близко – но лишь коснулось, обдало дыханием возможного счастья – и исчезло безвозвратно, – хотелось горько заплакать.
…«Или просто – рук не разнимут двое»?С Геной тоже ничего не вышло. О Роме Вера старалась не думать. Точнее, просто: не думалось. С глаз долой – из сердца вон. Ее спрашивали о нем, она отвечала: «Я с ним порвала». Да, именно так: оборвала всё, что связывало. Теперь понимает, что поступила просто жестоко: он страдал. Она почувствовала это, стоя у своего портрета.
Не ссорились, внешне все оставалось хорошо. Он сам понял, что «не ко двору», и отошел. Это проклятое его внутреннее благородство, неуверенность в себе! Мог бы и побороться за нее, за Верочку. Почему так сразу уступил ее этому самовлюбленному Геннадию? Вера догадывалась, что тогда с ним происходило: еще больше ушел в себя, еще яростнее мазал свои холсты.
Теперь всё, что прежде, случалось, раздражало в нем, стало казаться трогательным и бесконечно милым. Она – актриса – какое-никакое, но было имя. Зарубежные поездки, гастроли. А он всю свою нищенскую зарплату тратил на краски. В своих единственных потертых джинсах, видавшем виды свитерке. Потом, правда, приобрел сносный костюм, – Вера подозревала: исключительно ради того, чтобы ходить на ее спектакли. Порой его неловко было представлять знакомым. Ее круг: актеры, певцы, балетные – в основном, люди театра. Ей было совестно говорить, где он работает; представляла: «художник». А ведь не верила, считала мазней. Не видела ничего особенного в его картинах. Не понимала, думала: как все, как сотни ему подобных, не больше. Не стоило из-за этого бросать престижный институт и подаваться в сторожа. А оно вон как всё обернулось. Стекляшка оказалась алмазом. Не распознала.
И разве дело только в этом? Им было по-настоящему хорошо вместе. Ни с кем ей больше не было так хорошо вдвоем, как с ним. Какое это, оказывается, счастье: просто быть вместе. Она это тоже поняла слишком поздно.
Конец ознакомительного фрагмента.