Мы с Детлефом снова были на сцене. Целиком и полностью. Все эти нормальные подростковые дискотеки больше нас не интересовали. И если меня не было на Цоо, значит, я болталась где-то вокруг метро «Курфюрстендамм». На маленьком перроне станции часто бывало по сотне нарков. Там торговали. Туда же приходила и клиентура, специализирующаяся исключительно на наркоманах.

Я ходила от группы к группе и болтала со знакомыми. Иногда, когда я вот так шлялась среди этой толпы, мир казался мне просто прекрасным. Я шлёпала по платформе станции, как звезда среди звёзд. Я смотрела на бабушек с их связками кульков, возвращавшихся из «Вертхайма» или из «Билки», на то, как они в ужасе оборачивались по сторонам, и думала: насколько всё же мы – нарки – круче! Просто на голову выше их! Конечно, мы ведём такую жестокую жизнь, мы каждый день можем умереть, и мы скоро умрём. Но другая жизнь нам просто не нужна, мы не хотим по-другому! Мне, по крайней мере, нравилось и так! Я думала о деньгах, которые я зарабатывала. Каждый день мне одной нужно было сто марок только на ширево. С учётом всех накладных расходов мои ежемесячные траты составляли гдето тысячи четыре марок, и я таки их доставала! Я думала, четыре тысячи чистыми получает ну разве что директор фирмы. Я зарабатывала их в свои четырнадцать лет!

* * *

Определённо, проституция – мерзкая работа. Но под героином так не кажется. Мне вообще везло. По крайней мере, моя работа оплачивалась по таким завышенным тарифам, что я до сих пор удивляюсь, как это было возможно. Условия всё ещё определялись мной. Я не трахалась с клиентами.

Среди нас были и более яркие звёзды, чем я. Так, например, некоторые ребята рассказывали, что им нужно четыре грамма в день. По тем ценам такое количество обходилось им от пятисот до восьмисот пятидесяти марок в день. И, не знаю как, но они почти всегда находили эти деньги! Да, эти ребята зарабатывали всяко больше, чем любой генеральный директор, и полиция не трогала их. К этим-то звёздам я и ходила на Курфюрстендамм, и они всегда были не против пообщаться со мной.

Такими в то время, в феврале, марте, были мои мысли и чувства, когда я, хорошенько ширнувшись, бродила по городу. Не скажу, что всё было здорово, но героин всё же ещё не убил меня. И я постоянно врала себе, что ещё не сижу. Я полностью вжилась в роль наркоманки. Я находила себя обалденно крутой. Я ничего не боялась.

Когда я ещё не сидела на героине, я боялась всего. Отца, потом друга моей мамы, долбаной школы, дворников, инспекторов дорожного движения, контролёров в метро. Под героином я чувствовала себя неприкосновенной. Мне не было страшно. И ни разу я не обосралась при виде копов в гражданском, которые иногда наводняли вокзал. Всякий раз с холодной головой уходила от облавы.

Мне казалось, что некоторые нарки знают, как жить с героином, и я всячески старалась поддерживать с ними знакомство. Вот, например, Атце и Луфо. Атце был моим первым другом. Единственный парень, с которым мы ещё до Детлефа были в тесных отношениях, в которого я была влюблена. Луфо, Детлеф, Атце – они все были из той ещё гашишной компании семьдесят шестого года. Атце и Луфо пересели на героин незадолго до меня. Сейчас оба жили в потрясающей квартире с французской кроватью, кушеточным гарнитуром и полом, устланным коврами. У Луфо даже была настоящая работа – он был ассистентом у Шварцкопфа. Оба утверждали, что ещё не чувствуют зависимость и по месяцу, по два могут обходиться без дозы. Я верила им, хотя они и были всякий раз, когда я их видела, в черную обдолбаны.

Атце и Луфо были настоящими кумирами для меня. Я не собиралась так плотно подсесть на геру, как тогда, перед моим первым отколом, и хотела поучиться у них. Я ведь тоже могла бы жить в такой квартире с французской кроватью, кушеточным гарнитуром и коврами на полах, если бы только поаккуратнее обходилась с порошком.

Они оба, Атце и Луфо, были ещё не такими злыми, как другие нарки. У Атце была классная подруга, Симона, – та вообще не кололась. Мне страшно нравилось, что, несмотря на это, они замечательно понимают друг друга. Я охотно бывала у них и спала там на кушетке Луфо, если мы срались с Детлефом.

Когда однажды вечером я пришла домой и даже села в гостиной с мамой, – совсем задвинулась, наверное, – она без слов достала газету и протянула мне. Я поняла, в чём дело. Она всегда в торжественном молчании вручала мне те газеты, в которых стояло очередное сообщение о «жертвах героина». Меня это нервировало. Никогда не читала эти бредни!

Всё-таки я взяла газету и стала читать: Ученик стекольщика Андреас В. (17) давно хотел избавиться от своего пристрастия к наркотикам; его шестнадцатилетняя подруга, ученица медтехникума, пыталась помочь ему в этом: тщетно! Тиргартен: в квартире, роскошно обставленной отцом Андреаса для молодой пары, молодой человек всадил себе «золотой укол…» Я не сразу врубилась в тему, потому что просто не смогла. Но нет, – здесь всё подходило одно к другому! Квартира, ученик стекольщика, подруга, Тиргартен и этот «Андреас В.» Андреас Вичорек, которого мы называли просто Атце…

Я только подумала сначала: «Вот так говнище!» У меня пересохло в горле, и мне стало плохо. Я думала, что нет, – это не может быть правдой! Атце просто не мог убиться золотым уколом! Именно Атце, который так расчётливо и аккуратно относился к ширеву. Я не хотела показывать матери, как меня прибила эта заметка, – она же не знала, что опять сижу! Я взяла газету и пошла в комнату.

Я не видела Атце уже целую вечность, и теперь вот узнала из газеты, что случилось с ним за это время. Всю последнюю неделю он мощно двигал и загремел, в конце концов, в реанимацию. Его подруга Симона, узнав об этом, вскрыла себе вены.

Обоих спасли. За день до своей смерти Атце пошёл в полицию и сдал всех дилеров, которых знал: среди них двух девушек, их звали «близняшками», и у них всегда было отменное ширево. Потом написал прощальное письмо, которое также приводилось в газете: «Я кончаю с жизнью, потому что наркоман доставляет своим родным и друзьям только досаду, горечь и отчаяние. Наркоман разрушает не только себя, но и окружающих. Спасибо моим любимым родителям и моей маленькой бабушке.

Физически я уже нуль… Быть наркоманом – последнее говно. Но кто обрекает на это несчастье людей, которые молоды и полны сил? Это должно стать предупреждением всем тем, кто говорит себе: ну, давай…, попробую, что ли! Вы, посмотрите же на меня! Прощай, Симона, теперь у тебя не будет забот, живи счастливо!» Я легла на кровать и подумала: ага, а вот и твой первый друг… В могиле. Я даже не могла плакать. Я не была способна на чувства.