Клер убежала в туалетную комнату. В окне, над темными массами деревьев, на черном бархатном небосклоне мерцали звезды. И, глядя на них, она снова, теперь уже с горькой иронией, прошептала: «Волшебный час»… Потом вспомнила мисс Бринкер, а следом, как ни странно, полуобнаженную Каллирою, лежащую без чувств у ног верховного жреца. «Нестираемый позор» – так говорила мисс Бринкер. «Как нож безжалостный» – так говорил Бодлер. И все это, увы, было правдой. Даже пресловутый «плод чрева», так смущавший ее невинное детство. Клер расплакалась и плакала долго и тихо. Когда она приоткрыла дверь спальни, то увидела, что патрон спит с раскрытым ртом. Она побоялась лечь рядом с ним, чтобы не возбудить его желания, притулилась на подушках шезлонга и так, дрожа от холода, просидела до рассвета. Наконец раздался крик петуха, щебет птиц. Ровное дыхание спящего мужчины размеривало бег времени. Клер бесшумно оделась и решила пойти в сад.

Весь дом еще спал. Спускаясь по великолепной розовой мраморной лестнице, Клер, несмотря на гнетущую усталость, вдруг на какой-то миг почувствовала себя счастливой: она была одна, она была вольна в своих движениях. Войдя в библиотеку, она распахнула ставни французского окна. Утренний солнечный луч с веселой молодой дерзостью ворвался в комнату и заиграл на позолоченных переплетах. Здесь стояли тысячи книг, и Клер приятно было думать, что все они принадлежат ей. Выбрав одну из них, почти не глядя, она вышла в сад.

Воздух был свеж и легок. Аллею окаймляли прихотливые кружева буксовых кустов; светлый каменный бортик водоема блестел в солнечном свете; слева, в беседке, увитой цветами, казалось, ждали несколько полосатых, оранжево-голубых кресел. Клер села и огляделась. «Какая совершенная красота! – подумала она. – Почему же любовь, да и сама жизнь, не может быть такой же совершенной, теплой и прелестной, как этот сад?!» Она рассеянно открыла книгу, взятую наугад в библиотеке. Это оказался сборник мемуаров XVI века. И прочла:

«В те времена молодая женщина, принятая ко Двору, не упускала случая возвыситься, принимая ухаживания придворных, удостоенных милостей Короля, и коих возраст требовал не столько развлечений, сколько заботливого ухода. Герцогиня де Таллар говаривала, что через это всем надобно пройти, так уж принято. И ежели вам было тридцать лет, ежели вам удавалось достичь желаемого, приобщившись ко всему, а именно блистая на ужинах, на балах, на спектаклях и в путешествиях, то вы начинали жить отчасти и для себя, а старики-придворные просили вас проявлять благосклонность к молодым людям, принадлежавшим к их дому…»

Клер подняла голову и задумалась. По какому странному совпадению ей попалась на глаза именно эта страница? Значит, так было всегда: юные женщины, их первые сердечные порывы самим законом природы обречены услаждать «стариков-придворных, удостоенных милостей Короля», или богатых промышленников, удостоенных милостей Республики с ее рынками, – и все это вплоть до того дня, когда, «приобщившись ко всему», надев на палец кольцо с бриллиантом, получив во владение дома в Версале, Париже и Бретани, женщине будет дозволено «проявлять благосклонность к молодым людям». «Но мне вовсе не нужны молодые люди! – думала Клер. – От брака я ждала только духовной гармонии супругов, которая предварила и подготовила бы гармонию их тел… Почему бы не попытаться достичь этого с Альбером? Я уверена, что он любит меня, на свой лад конечно, и что в нем, как говорит Ларивьер, есть задатки гения. Мы просто не с того начали». Возле беседки под чьими-то шагами заскрипел гравий. Услышав шуршание садовых грабель, Клер взглянула на наручные часики: «Семь часов!..» Наверняка сейчас весь дом, как и сад, начнет просыпаться. Клер встала и направилась в библиотеку. Там она присела к письменному столу, выдвинула ящик, достала лист бумаги, карандаш. В голове у нее назойливо звучала строка из Самена: «О, музыка, духи, дурман, литература…» [71]

Она посидела, задумчиво покусывая кончик карандаша, и написала:

Клер задумалась. Какую же рифму подобрать к слову «увертюра»? «Та-та, та-т'a, та-та, та-та, та-та-та…» – чем же заполнить эту строчку?

Пока она раздумывала, отворилась дверь и вошел мажордом Оноре. Он застыл от изумления, увидев свою новую хозяйку, еще до восьми утра, в комнате, которую имел все основания считать пустой.

– Мадам уже встали? – наконец спросил он. – Прошу прощения, мадам! Я зашел открыть окна. Мадам еще не завтракали?

– Нет, – ответила она. – Я подожду месье. Благодарю вас, Оноре.

Она разорвала листок, на котором писала стихи, и вернулась в сад. Из окна второго этажа ее окликнул голос:

– Клер!

Она подняла голову. Ларрак, в своей голубой пижаме, смотрел на нее, высунувшись из окна их спальни.

– Боже, какая ты ранняя пташка! А я только что проснулся. Ты не хочешь подняться на минутку?

– Нет, – ответила она. – Лучше спускайтесь сюда, мы позавтракаем на террасе, это будет так приятно.

Он исчез. «Я непременно должна приучить себя говорить ему „ты“ и звать Альбером», – подумала она. Когда он спустился, она ласково встретила его и даже сама протянула губы для поцелуя. Он внимательно взглянул на нее: