Избранные стихи
вернуться

Лифшиц Владимир Александрович
Шрифт:

1937

II

ВОЙНА

Дайте вновь оказаться В сорок первом году — Я с фашистами драться В ополченье пойду…

НАЧАЛО

Девчонки зло и деловито, Чуть раскачав, одним броском Коню швыряли под копыта Мешки, набитые песком. Потом с платформы, вслед за старшей Они взбирались на гранит, А город плыл на крыльях маршей, Прохладным сумраком покрыт. Уже дойдя коню по брюхо И возвышаясь как гора, Мешки с песком шуршали глухо Почти у самых ног Петра… Сегодня ротный в час побудки, Хоть я о том и не радел, Мне увольнение на сутки Дал для устройства личных дел. Но и в подробностях и в целом, Все разложив на свет и тень, Одним всеобщим личным делом Была война десятый день… Кругом скользили пешеходы. Нева сверкала, как металл. Такой неслыханной свободы Я с детских лет не обретал! Как будто все, чем жил доселе, Чему и был и не был рад, Я, удостоенный шинели, Сдал с пиджаком своим на склад. Я знал, что боя отголосок — Не медь, гремящая с утра, А штабеля вот этих досок, Мешки с песком у ног Петра… А над Невою, вырастая На небе цвета янтаря, Пылала грубая, густая, Кроваво-красная заря. Она угрюмо разгоралась Огнем громадного костра. Ее бестрепетно касалась Десница грозного Петра.

1941

МАЛЬЧИКАМ, ДУМАЮЩИМ ПРО ВОйНУ

Черное небо в багровом огне. Пот на глаза накатил пелену. Что я могу рассказать о войне Мальчикам, думающим про войну? Мальчикам, думающим, что война — Это знамен полыхающий шелк, Мальчикам, думающим, что она — Это горнист, подымающий полк, Я говорю, что война — это путь, Путь без привала — и ночью, и днем, Я говорю, что война — это грудь, Сжатая жестким ружейным ремнем, Я говорю им о том, что война — Это шинели расплавленный жгут, Я говорю им о том, что она — Это лучи, что безжалостно жгут, Это мосты у бойцов на плечах, Это завалы из каменных груд, Это дозоры в бессонных ночах, Это лопаты, грызущие грунт, Это глаза воспаливший песок, Черствой буханки последний кусок, Тинистый пруд, из которого пьют, — Я говорю, что война — это труд! Если ж претензии будут ко мне, Цель я преследую только одну: Надо внушить уваженье к войне Мальчикам, думающим про войну.

1941, август

«Мне снилась дальняя сторонушка…»

Ирине

Мне снилась дальняя сторонушка, И рокот быстрого ручья, И босоногая Аленушка, По разным признакам — ничья. А сам я был прозрачным призраком. Я изучал ее черты И вдруг, но тем же самым признакам, Установил, что это ты. Сон шел навстречу этой прихоти, Шептал: «Спеши, проходит срок!» Но, как актер на первом выходе, Я с места сдвинуться не мог. Я понимал, что делать нечего, Я знал, что на исходе дня Ты безрассудно и доверчиво Другого примешь за меня. Я бога звал, и звал я дьявола, И пробудился весь в поту. А надо мной ракета плавала И рассыпалась на лету.

1942

ПРОТИВОТАНКОВЫЙ РОВ

Во рву, где закончена стычка, Где ходят по мертвым телам, Из трупов стоит перемычка И делит тот ров пополам. И пули, на воздухе резком, Как пчелы, звеня без числа, С глухим ударяются треском В промерзшие за ночь тела… Не встав при ночной перекличке, Врагам после смерти грозя, Лежат в ледяной перемычке Мои боевые друзья. В обнимку лежат они. Вместе. Стучит по телам пулемет… Я тоже прошу этой чести, Когда подойдет мой черед. Чтоб, ночью по рву пробираясь, Ты мог изготовиться в бой. Чтоб ты уцелел, укрываясь За мертвой моею спиной.

1942

КОЛПИНО

Я знаю Колпино в июле, И в сентябре, и в декабре. Среди домов блуждают пули, И мины рвутся во дворе. В цехах Ижорского завода Стоит ночная тишина. В конторке командира взвода Сидит усатый старшина. Пред ними плитка броневая На стол положена ребром. Под ней записка строевая На кальке писана пером. Они трудились тут и жили, Не разлучались никогда И на войну не уходили… Сама война пришла сюда. Я помню тусклый блеск лафета И ровный строй броневиков, Во мгле холодного рассвета В бой уходящих из цехов. И дом, что чудом не повален, И тот неторопливый шаг Работницы, среди развалин Ведущей девочку в очаг.

1942

УРОК

Обычный класс. Доска, и шкаф, и стол. И, как всегда, стоит за партой парта. И, свежевымытый, сосною пахнет пол. И на доске потрепанная карта. Как зачарованный сегодня класс притих. Ведет наставница в извозчичьем тулупе Воспитанников колпинских своих Вслед за указкою — по знойной Гваделупе. Но вот звонок звенит над головой, И, заложив цветные промокашки, Выходят школьники, чтоб поиграть в пятнашки В двух километрах от передовой.

1943

БАЛЛАДА О СТАРОМ СЛЕСАРЕ

Когда, роняя инструмент, Он тихо на пол опустился, Все обернулись на момент, И ни один не удивился. Изголодавшихся людей Смерть удивить могла едва ли… Здесь так безмолвно умирали, Что все давно привыкли к ней. И вот он умер — старичок, — И молча врач над ним нагнулся. — Не реагирует зрачок, — Сказал он вслух, — и нету пульса… Сухое тельце отнесли Друзья в холодную конторку, Где окна снегом заросли И смотрят на реку Ижорку. Когда же, грянув как гроза, Снаряд сугробы к небу вскинул, Старик сперва открыл глаза, Потом ногой тихонько двинул, Потом, вздыхая и бранясь, Привстал на острые коленки, Поднялся, охнул и, держась То за перила, то за стенки, Под своды цеха своего Вошел — и над станком склонился. И все взглянули на него, И ни один не удивился.

1942

БАЛЛАДА О ЧЕРСТВОМ КУСКЕ

По безлюдным проспектам оглушительно звонко Громыхала — на дьявольской смеси — трехтонка. Леденистый брезент прикрывал ее кузов — Драгоценные тонны замечательных грузов. Молчаливый водитель, примерзший к баранке, Вез на фронт концентраты, хлеба вез он буханки, Вез он сало и масло, вез консервы и водку, И махорку он вез, проклиная погодку. Рядом с ним лейтенант прятал нос в рукавицу. Был он худ. Был похож на голодную птицу. И казалось ему, что водителя нету, Что забрел грузовик на другую планету. Вдруг навстречу лучам — синим, трепетным фарам Дом из мрака шагнул, покорежен пожаром. А сквозь эти лучи снег летел, как сквозь сито. Снег летел, как мука, — плавно, медленно, сыто… — Стоп! — сказал лейтенант. — Погодите, водитель. Я, — сказал лейтенант, — здешний все-таки житель, — И шофер осадил перед домом машину, И пронзительный ветер ворвался в кабину. И взбежал лейтенант по знакомым ступеням. И вошел. И сынишка прижался к коленям. Воробьиные ребрышки… бледные губки… Старичок семилетний в потрепанной шубке… — Как живешь, мальчуган? Отвечай без обмана!.. — И достал лейтенант свой паек из кармана. Хлеба черствый кусок дал он сыну: — Пожуй-ка, — И шагнул он туда, где дымила буржуйка. Там — поверх одеяла распухшие руки, — Там жену он увидел после долгой разлуки. Там, боясь разрыдаться, взял за бедные плечи И в глаза заглянул, что мерцали как свечи. Но не знал лейтенант семилетнего сына. Был мальчишка в отца — настоящий мужчина! И, когда замигал догоревший огарок, Маме в руку вложил он отцовский подарок. А когда лейтенант вновь садился в трехтонку, — Приезжай! — закричал ему мальчик вдогонку. И опять сквозь лучи снег летел, как сквозь сито. Снег летел, как мука, — плавно, медленно, сыто… Грузовик отмахал уже многие версты, Освещали ракеты неба черного купол. Тот же самый кусок — ненадкушенный, черствый Лейтенант в том же самом кармане нащупал. Потому что жена не могла быть иною И кусок этот снова ему подложила. Потому что была настоящей женою. Потому что ждала. Потому что любила. Грузовик по мостам проносился горбатым, И внимал лейтенант орудийным раскатам, И ворчал, что глаза снегом застит слепящим, Потому что солдатом он был настоящим.