— Ну, это нормальная телепатическая связь между матерью и дочерью.

— Точно, — улыбнулась Эмма.

— Как у тебя дела? — спросила Кей. — Как ты себя чувствуешь? Сиделка пришла? Я знаю, ты просила меня не вмешиваться в твои дела, но…

— Она была здесь, — осторожно сказала Эмма.

— Была? А сейчас она что, не здесь? Мы же наняли ее на неопределенный срок.

— Она рассердилась за то, что я ушла из дома, не предупредив ее.

— Эмма! Она же должна была за тобой ухаживать.

— Знаю, мама. И ценю твою заботу. Знаешь, мне очень бы хотелось поехать к тебе.

— Правда? Эмма, так давай, приезжай. Я буду безмерно счастлива. — И тут она осторожно спросила: — Дорогая, что случилось?

— Да ничего особенного. Просто нервы сдают.

— Тогда садись на поезд и приезжай. Ты выдержишь дорогу?

— Думаю, выдержу. — Эмма решилась. — Мама… я приеду ближайшим поездом.

— Отлично, родная. Мне очень хочется, чтобы ты была рядом.

— Спасибо, мама!

— Я люблю тебя, солнышко, — сказала Кей.

Эмма повесила трубку и посмотрела через окно на беспросветно серое небо. Надо поскорее отсюда выбраться. Взять с собой только самое необходимое. Тяжелого она ничего поднять не могла.

Эмма достала из шкафа легкую дорожную сумку, сунула в нее ночную рубашку, хлопковую майку, легкие брюки. А потом доковыляла до ванной — взяла зубную щетку, бинты и лекарства.

Эмма вернулась в спальню и увидела там Дэвида. Он стоял и смотрел на ее сумку.

— Это что такое? — спросил он.

Эмма не ответила. Просто молча сунула туалетные принадлежности в сумку.

— Эмма!

— Ты мне солгал.

— Ну вот, снова здорово. Как мне тебя убедить? Не был я в домике.

— Я не про домик, — сказала она. — Ты солгал про ящик письменного стола. Сказал, что запер его, когда мы переезжали.

— Так оно и было.

— Нет! — Она подошла к ящику, вынула ключ. — Это видишь? Ты сфотографировал меня в тот день, когда мы переехали.

— И что из этого? — воскликнул он.

— А то, что если ящик был заперт до того, как мы переехали, то как на ключе оказалась рамка с моей фотографией?

Дэвид уставился на нее.

— Ушам своим не верю. Может, ты мне еще права зачитаешь? Работаешь на полицию?

Эмма покраснела.

— Ты второй раз за день сравниваешь меня с полицейскими, — сказала она, застегивая молнию на сумке.

— Извини, но я чувствую себя как в осаде. Это же просто ящик письменного стола. Ты уезжаешь из-за ящика? Мое преступление состоит в том, что я его запер?

Она шагнула к двери, но он преградил ей дорогу.

— Подожди, — сказал он, — выслушай меня.

Она остановилась, но стояла молча, не глядя на него.

— Ну ладно. — Он присел на краешек кровати. — Есть кое-что, о чем я, наверное, должен был тебе рассказать. Мне стыдно об этом говорить.

Эмму била дрожь.

— О чем речь?

— Эмма, когда мы познакомились, я встречался с другой женщиной. — Он тяжело вздохнул. — Ее зовут Конни. Она стюардесса. Она считала, что у нас с ней все серьезно. Наверное, я сам был в этом виноват. Но когда я увидел тебя, я понял, что ты — женщина моей жизни, и бросил Конни. Я постарался ее не ранить, но она некоторое время меня преследовала. Писала мне какие-то бессмысленные, можно сказать, безумные письма. Очень страстные.

Эмма не сводила с него глаз.

— Так в ящике были письма этой женщины?

Дэвид кивнул.

— Сам не знаю, почему я их сохранил. Когда ты заговорила о ящике, я понял, как глупо поступил. Понимаешь, если бы их нашли полицейские, они бы сделали неверные выводы…

— И ты от них избавился.

— Вчера вечером. Никакой женщине не понравятся рассказы про бывшую подружку мужа. Тем более, если на ее след выведет полиция. Ее письма были действительно безумными. Разбитое сердце, оскорбленная гордость… Я решил, что незачем ее в это втягивать.