Шрифт:
* * *
Сутки прошли, вторые, третьи прошли — Прибыл Шовшур в державу отца своего. Пусто кругом, пойдешь — не найдешь никого, Ни сироты, ни щенка… Покой, забытье, Нет ни звериной, ни человечьей молвы… Долго бродил он по листьям жесткой травы… Пики сандаловой видит он острие, Около хижины рыжий стоит Аранзал. Сел на коня мальчуган и громко сказал: «Если здесь люди живут, отпустите чумбур!» Юный смельчак услышал ответ старика: «Не отпущу я чумбура, мальчик, пока Не возвратится хозяин издалека!» — «Старец, — ответил трехгодовалый Шовшур,— Рыжего скакуна отпустите чумбур, И разыщу я тогда следы паука, Ползавшего одиннадцать лет назад, Двинусь дорогою маленького жука, Ползавшего четырнадцать лет назад, И превращу я сирот в счастливых детей, И превращу я народ в свободных людей!» «Видимо, ты родовитым отцом рожден! Видимо, ты за отчизну борцом рожден! Смело ступай, с исполненьем задуманных дел К деду вернись, вернись в родимый предел»,— Молвил старик и стальной отпустил чумбур. С ним распростился трехгодовалый Шовшур. Узкой тропою, подобной старой змее, Рыжий помчался, принюхиваясь к земле. Выбрался конь к перекрестку семи путей: Бумбы державу гнали шулмусы по ним, Угнаны были Джангра улусы по ним, Угнано было много скота и людей… Выбран был Рыжим средний, обычный путь, В месяц проделывал он трехгодичный путь, В сутки проделывал путь двенадцати лун, Реки широкие брал он прыжком одним! Вскоре к морям ядовитым прибыл скакун, К подданным Джангра, к бедным кочевьям родным. Сразу признал Аранзала Бумбы народ, Но ездока-мальчугана не признает… «В рабстве томились в единой надежде мы: Джангар прибудет, Джангар освободит, И заживем на воле, как жили прежде мы, И позабудем ярма мучительный стыд. Ясно теперь: напрасно мечтали о нем: Мальчик, по-видимому, нойона убил, Если не в честной борьбе — потаенно убил, И завладел Аранзалом — рыжим конем. Нет, не увидим уже отчизны родной!» — Так говорили, горькой печали полны, Недругом порабощенные Бумбы сыны. «Чья вы страна?» — спросил у них мальчуган. «Были мы раньше славного Джангра страной, Ныне же нами владеет шулмусский хан, Враг человечества, страшный Шара Гюргю».— «А далеко ли до башни Шара Гюргю?» Люди ответствовали: «Трехмесячный путь». Дальше помчался Шовшур, захотел свернуть,— Видит он: тонкая пыль взвилась полосой, И на двухлетке, покрытом потной росой, Мимо него мальчуган какой-то летит, Быстро летит, молодым галчонком глядит. «Я задержался, и ты последуй за мной, Останови коня, побеседуй со мной,— Крикнул Шовшур, — дорога покуда светла!» — «Ну, покороче, в чем дело? — спросил малыш,— Вести мои важны, неотложны дела!» — «Вот потому-то, что с важной вестью спешишь, Остановил я тебя: послушать хочу». Мальчик ответствовал юному силачу: «Некогда жил я в обетованном краю Джангра — владетеля многих земель и морей. Ныне при хане Шара Гюргю состою… Два полукруга Джангровых богатырей Прибыли, в битву вступили за край родной. Если же витязи наши начали бой, Значит, его победой закончат они. Значит, вернутся прежние вольные дни. Вот и решил я поведать Бумбе своей, Чтоб от шулмусов откочевала скорей, Наших обрадую скорой победой теперь!» Заволновался Шовшур: «Поведай теперь, Силы шулмуса Шара Гюргю каковы?» — «Слушай же: крепостная стальная стена, Хонгром воздвигнутая вокруг бумбулвы, Ныне к твердыне Гюргю перенесена. А за стальною — стена из диких камней, Крепость из крепкого дуба стоит за ней, А за тремя крепостями стоят войска, Гуще песков дружины, земля им узка!..» Обнял Шовшур мальчугана, воскликнул он: «Некогда мне говаривал Джангар-нойон: Есть у него среди прочих великих рек — Таволга. Сорок тысяч кибиток на ней. Пусть они будут отныне твоими навек. А доживем с тобою до радостных дней, Бумбу верну, — не так еще награжу. К нашим кочевьям, к туманному рубежу С вестью желанной теперь к народу спеши: Пусть откочуют все до единой души!» Мальчик умчался, благословляя судьбу. Крикнул Шовшур в открытое ухо коня: «Черных четыре копыта твоих отшибу, Если, как молния, завтра к средине дня К башне Шара Гюргю не доставишь меня!» Рыжий ответил: «Не обесславлю тебя, Завтра к полудню к башне доставлю тебя, Через утесы в жемчужной пене промчусь, Ветром по океану Терпенья промчусь И перепрыгну через провалы земли… Войском большим покажусь я врагам издали, Шум подниму я за многотюменный полк. Не сомневайся: исполню я ратный долг. И затрепещет шулмусов темная рать,— Стоит ей только багряную пыль узнать, Поднятую Аранзалом, рыжим конем. Полчища целые мы под собой сомнем… Если же витязя клятву нарушишь ты, Крепость из дуба, Шовшур, не разрушишь ты, И не разрушишь крепость из диких камней, И не разрушишь крепость стальную за ней, И заградительной не перейдешь черты, И не сломаешь решетку ханской юрт ы,— Не пощажу я детской шеи твоей!» И поскакал он каленой стрелы быстрей, Резвостью споря с ящерицею пустынь. Вот показались бойницы грозных твердынь. Войску подобный, скакун прискакал стремглав. Затрепетали передовые, узнав Пыльное облако, поднятое скакуном. Два полукруга Джангровых богатырей Видят коня и мальчика видят на нем. «Савар, — промолвил Цеджи, — поезжай скорей: К нам приведи коня властелина Богдо, Мальчика надо спасти нам — сына Богдо, Не допусти его до крепостных ворот». Савар помчался на резвом Лыске вперед И за чумбур ухватился, но крикнул Шовшур: «Клятву я дал скакуну, отпусти чумбур!» Савар слова пропускает мимо ушей, К богатырям увести мальчугана спеша. Только привел его — тридцать и пять силачей Стали поочередно ласкать малыша. Молвил трехлетний Шовшур, не слезая с коня: «Время найдем, поверьте моим словам, И для того чтобы вы ласкали меня, И для того чтобы я приласкался к вам, Кончим сначала ратные наши дела!» Врезался грозный Гюзан Гюмбе, как стрела, В левую половину вражеских войск. Врезался мудрый Алтан Цеджи, как стрела, В правую половину вражеских войск. Врезался трехгодовалый Шовшур, как стрела, В самую середину вражеских войск,— И привели в замешательство вражью рать, И беспощадно рубили богатых стрелков. И, не считая, рубили важную знать, Лишь подневольных одних бедняков щадя. Пики с мечами стали ручьями дождя. Сорок знамен растоптали богатыри, Сорок побед одержали богатыри. Долом, яругами черная кровь текла, Стали кольчугами богатырей тела. Бились ведомые статным Шовшуром бойцы, Были подобны внезапным бурям бойцы, Грозных врагов разгоняли, как мелкую дичь. Крикнул Шовшур боевой богатырский клич. И к деревянной крепости, тучи темней, Он полетел и копьем развалил ее. И наскочил на крепость из диких камней, Пики своей острием развалил ее. И полетел он к стальной стене крепостной, Но не сумел он пробраться к вор отам ее: Около крепости, твердым оплотом ее, Встали дружины шулмусов плотной стеной. Тьмою тюменов казался шулмусский строй. Бой продолжался четыре недели здесь. С полчищем целым бился каждый герой, Головы в кованых шлемах летели здесь. Крикнул Шовшур перед башней Шара Гюргю: «Слушай, свирепый и страшный Шара Гюргю! Только тогда завладел ты Бумбой, когда Джангар покинул ее! Забрал ты стада, Вторгся в пределы владения моего, Не дожидаясь рождения моего! Прибыл теперь не ждан я, не чаян к тебе, Прибыл теперь настоящий хозяин к тебе, Так почему ж ты сидишь под подолом жены? Если тебя мужчиною звать мы должны, Если действительно доблестный воин ты, Если с героем сразиться достоин ты,— На поединок я вызываю тебя! Если же ты не мужчина, то знай: у тебя Нет уже двух крепостей — остальные твои Ныне разрушу я стены стальные твои, И, заповедной достигнув черты твоей, Выдерну я цагараки юрты твоей, Силу твою, свирепый Гюргю, согну!» Смелый Шовшур ударил коня по стегну. Ринулся Рыжий, — но превозмочь вышину Стен крепостных, достигавших нижних небес, Конь не сумел… И Шовшур с Аранзала слез, И, размахнувшись мечом, разрубил, как траву, Стену стальную и пешим проник в бумбулву. Въехал за ним и Цеджи на рыжем коне. Крикнул Шовшур: «Подъезжай поближе ко мне, Вижу: теперь с проклятым Гюргю расплачусь, Я за стропила серебряные ухвачусь!» И ухватился Шовшур за концы стропил, И повалил он юрту владыки Гюргю. Выбежал оторопелый, дикий Гюргю, С трехгодовалым Шовшуром в борьбу вступил. Падали, поднимались и падали вновь. Паром над ними всходила черная кровь. Панцырями высекали огонь из камней. Равная битва длилась одиннадцать дней,— Юный Шовшур лишился последних сил: Слишком он молод, слишком неопытен был! Крикнул Цеджи: «Твой отец, владыка владык, — Как бы противник ни был высок и велик, — Шею сгибал, и, вражий кушак натянув, Быстро к бедру своему супостата пригнув, Ногу ему подставлял могучий нойон. Как бы противник ни был тяжел и силен, Так поднимал его Джангар в прежние дни, Что над землею болтались ноги одни!» Так мальчугана воодушевлял мудрец. Бился еще две недели юный смельчак, И, придавив Догшона Гюргю наконец, Он ухватился рукой за вражий кушак, Ногу подставил врагу и сумел пригнуть Быстро к бедру неокрепшему ханскую грудь. И закачались, тяжелые, как стволы, Ноги владыки над белым камнем скалы. Мальчик бросал его через себя, пока Не превратились в решёта шулмуса бока, Не взволновалась вода десяти морей, Не покраснели корни сухих ковылеи, Не обеспамятовал владыка теней, Не растянулся Гюргю до ста саженей И на песок не упал, могуч и высок, Вниз животом… И Шовшур к нему подбежал, Ханскую голову крепким локтем прижал, Н асемь локтей голова зарылась в песок… Поднял его мальчуган и, крикнув: «Держи!» — Хана шулмусов подбросил Алтану Цеджи. Тот не сумел Гюргю подхватить впопыхах. Воин отличный, опытный в ратных делах, Лютый Гюргю пустился к своим войскам — Неисчислимым, подобным густым пескам. Даром, что был Шовшур неумел и юн, А полетел за шулмусским владыкой он, Тучи задел сандаловой пикой он. Также помчался и резвый рыжий скакун, — Опередив Аранзала, догнало дитя Непобедимого великана Гюргю, И, в богатырской руке шулмуса вертя, Тридцать раз оземь ударило хана Гюргю. Вниз головой Гюргю по земле волоча, Алый Шовшур ясновидцу вручил силача. Выехали. Сошли у подножья скалы И заковали над задом гладким Гюргю — Ноги его, тяжелые, как стволы. И прикрепили к мощным лопаткам Гюргю — Руки раскидистые, как ветви ветлы. Бросили, связанного, к подножью скалы. Радостный, семьдесят раз протрубил Аранзал… Два полукруга Джангровых богатырей Молвили: «Видимо, рыжий скакун заржал, Нашей удаче радуясь, как своей. Видимо, наши сделали дело свое!» Сразу дружина знамя воздела свое. Вот великаны, такие речи держа, Едут в обнимку, друг друга за плечи держа, Песню поют — родимому краю хвалу. Каждый из всадников тороками к седлу По девяносто тысяч голов привязал. * * *
А властелин Джангар, спустившись в невиданную нору, Там, где поуже, на шест опираясь один, Там, где пошире, на два опираясь шеста, Адские муки претерпевая в пути, Все же сумел до четвертой земли доползти. То на один, то на два опираясь шеста, Джангар спустился на лоно земли седьмой. Дальше куда? Незнакомые все места, Дно мирозданья, дно преисподней самой! Остановившись на миг, подумал, потом Он побежал багровым, как пламя, путем. Долго бежал, без счету бежал, без поры! Вдруг замечает он: движутся две горы, Сами местами меняются… Кинулся хан — Что же? Глядит: забавляется мальчуган, С места на место, словно пустые шары, Переставляя две необъятных горы! Джангар подумал: «Я б не поверил вовек! Стало быть, есть и в подземной стране человек, Есть и под Бумбой — с великой силой такой, Переставляющий горы правой рукой!» И мальчугана спросил о Хонгре нойон: Знает ли, где он? и что с ним? и кем пленен? Мальчик ответствовал, не поднимая глаз: «Знай же: одиннадцать тысяч шулмусов собрав, Дал им приказ владыка подземных держав: „Каждые сутки одиннадцать тысяч раз Кожей плетеною Хонгра лупите вы! Каждые сутки одиннадцать тысяч раз Сталью каленою Хонгра сверлите вы!“ И выполняют шулмусы ханский приказ. Хонгор, слыхал я, твердит об одном сейчас: „Кто меня выручит, выведет к свету меня? Йах! ни сестры нет, ни брата нет у меня, Освободителя-сына нет у меня, Близкой души ни единой нет у меня, Где ты, нойон, владыка нойонов иных, Где же ты, Джангар, не слышащий стонов моих?!“ Так он рыдает. Решив, что в этом краю, Видимо, мне суждено герою помочь, Я перед подвигом пробую силу свою». Джангар, который в помощники был бы не прочь Ласточку взять или муху, — взял малыша. И побежали, на помощь герою спеша. Надо сказать: в преисподней уже с утра Вечно стояла засушливая жара. Не было ни воды, ни ковылины там. И задыхались они, обессилены там. Мальчик внезапно пересекает им путь. Джангар — к нему: «Не скажешь ли что-нибудь О великане Хонгре?» Сказал мальчуган: «Жажду сперва утолите, великий хан». И перед нойоном целый возник океан. «Знайте же, Джангар: одиннадцать тысяч раз Погань стегает кожей плетеной его. Каждые сутки одиннадцать тысяч раз Нечисть буравит сталью каленой его. Камни разжалобились от стона его. Слышится в стонах имя нойона его: „Где же мой Джангар, всегда отличавший меня, Где же мой Джангар, всегда выручавший меня?“ И, порешив, что славному Хонгру помочь Именно мне суждено, спешу я бегом». Джангар, который был бы, наверно, не прочь Взять и козявку в помощники в горе своем, Взял мальчугана с собой. Помчались втроем, В полночь терпели холод, а в полдень — жару. Белая вдруг возникла юрт ана юру, Смотрят — не видят веревок. Безлюдно кругом. Входят. Огромный котел замечают в углу, Ярко пылает очаг, кизяк — на полу, Туши оленьи повисли над очагом. Джангар сказал мальчуганам: «Здесь отдохнем». Красный, как жимолость, вытянувшийся ремнем, Джангар заснул, а мальчики стали вдвоем Мясо варить. Старуха вступает в жилье: Ножки сайгачьи и медный клюв у нее «Тетушка, пламя поддерживайте, поедим Вкусного мяса!» Присела старая к ним. Вскоре вскипело. Подняли крышку — беда: Нет ни старухи, ни мяса! Решили тогда: «Старую, видно, шулму занесло сюда!» Снова стали варить. Сидят у котла. Та же старуха снова в кибитку вошла. «Прочь убирайся, карга, покуда цела!» — «Я виновата пред вами, детки мои, Вы не сердитесь: трапезы редки мои, Зернышко — вот и вся моя пища на дню. Слишком я голодна…» — и присела к огню. «Кажется, старая ведьма наелась всласть, Кажется, не к чему ей наше мясо красть. Что же теперь натворит? Давай поглядим». Смотрят. Но только вскипело — что за напасть! Мясо исчезло, старуха исчезла, как дым! Снова решили: шулму занесло сюда. И по душам побеседовали они И рассказали друг другу, как и когда За чужеземцем последовали они. Вскоре дошли до проделок старой шулмы… «Может быть, он и не скажет прямо, что мы Съели все мясо, что нам он варить приказал, Но про себя подумает», — старший сказал. Начали мальчики мясо варить опять. Джангар проснулся. «Наелись, мои малыши? Сам я сварю себе мяса, ложитесь-ка спать». Начал варить. Уснули ребята в тиши. Снова в кибитке вдруг появилась карга, И на пороге остановилась карга, Расхохотавшись. Молвил нойон: «Говорят: „Плачущих поучай, смеющихся вопрошай“. Ну, почему вы смеетесь?» — «Я невзначай Глянула на вот этих уснувших ребят И подивилась: сами блаженствуют, спят, А в это время владыка Бумбы святой Варит им пищу, как поваренок простой!» «Наши дела не касаются вас никак, В них по какому суетесь поводу вы? Вот вам черпак, ступайте п оводу вы!» Он с продырявленным днищем дал ей черпак Вместе с половником в ложку величиной. «Выйду за нею следом», — нойон порешил. Вышел. Глядит: валяется молот стальной Рядом с арканом из человеческих жил, Около них лежит волшебный бурдюк, Красный, для чародейства потребный бурдюк… Джангар находчив. Он молот с арканом вложил В красный бурдюк и назад к очагу поспешил. Входит старуха: «Черпак у тебя худой, Долго возилась!» В ответ ей нойон предложил: «Пламя поддерживайте: отменной едой, Старица мудрая, вас угостить хочу». Джангар с каргою молча сидели, пока Мясо вскипело. Бросился Джангар к мечу, И, колдовского лишенная бурдюка, Ведьма замешкалась, на потертый подол Вывалив мясо и опрокинув котел. Надвое Джангар Богдо разрубил каргу: Верхняя часть полетела вверх, как стрела, Нижняя часть под самую землю ушла. Джангар воскликнул: «Гибель нанес я врагу, Мальчики, ешьте!» Сели втроем у котла. После раздумья глубокого молвил хан: «Надо же мне к несчастному Хонгру попасть! В эту нору спущусь я, где нижняя часть Старой шулмы сокрылась. Когда же аркан Зашевелится — тащите наверх его». Вниз он спустился. Тихо кругом и мертво. Джангар увидел белые стены юрт ы. Входит, а там — рагни, и такой красоты, Что перед ней золотая меркнет луна. Джангру почтительно преподносит она Пищу, исполненную богатырских сил, Тысяче вкусов могла б угодить еда. «Ты не слыхала, — девушку Джангар спросил, — Скрылась ли раненая старуха сюда?» — «Что-то слыхала… колдуньей слывет она, Кажется, в той вон лачуге живет она». Джангар Богдо на лачугу бросает взгляд. Семеро бритых юношей возятся там: К туловищу прикрепляют старухин зад… Молвила старая бритым своим сынам: «Ныне из Бумбы надземной спустился к нам Грозный владыка семидесяти сторон, Джангар Богдо, нойон, прекрасный, как сон. Видно, пришел он за Хонгром, который на дно Бурного моря шулмусами брошен давно. Слушайте: только в лачугу войдет нойон, Зубы свои коренные выплюньте вмиг, Переверните к нёбу красный язык И превратите нойона в бесплотный сон, И да приснится собственным подданным он!» Крикнул нойон: «Опора владений своих, Вот я, предмет ночных сновидений твоих, Джангар, предел твоих вожделений дневных!» Слова еще своего не закончил он, — Ринулись семеро бритых с семи сторон. Стукнул их бритыми головами нойон, — Опытный воин, Джангар их жизни лишил. «Дай-ка войду я в дом нечестивцев», — решил. Джангар увидел: сидит, игрушку вертя, В люльке железной трехмесячное дитя… «Дерзкий! Вчера мою мать в преисподней убил, Братьев моих семерых сегодня убил, И после этого, Джангар, с каким лицом Входишь в мой дом! Э, видно, в надземной стране Между бесстыжими первым ты был наглецом! Ну-ка, нойон, подойди поближе ко мне!» Джангар, смеясь, приблизился к малышу. Справа пощечину мальчик ему влепил — Сделал щеку нойона подобной ковшу. Слева пощечину мальчик ему влепил — На колотушку стала похожа щека. Начали мериться силой два смельчака. Друг через друга тогда летели они, Бились без отдыха две недели они, Все же друг друга не одолели они! Славный герой, в боях искушенный притом, Восемьдесят и четыре удара в бок Джангар младенцу нанес и вниз животом Бросил его на шероховатый песок. Меч обнажил он, способный скалы рассечь, Головы многих мангасов низвергший с плеч. Синяя сталь блеснула. Подумал: «Убит!..» Но лезвие будто стукнулось о гранит, Только скользил и отскакивал славный меч, Сделалось, как черенок, тупым лезвие… Крикнул тогда шулмусёнок слово свое: «Слушай, прекрасный, как сон, великий нойон, Бумбы надземной глава: через три луны Ты превратишься, нойон, в мимолетный сон, Ты сновидением станешь своей страны!» Так он сказал — и поднялся рывком одним И побежал. Быстроногий Джангар за ним. Снова вступили враги в рукопашный бой. Всю возмутил преисподнюю страшный бой! За руку Джангар схватил, наконец, дитя, Оземь ударил его впереди себя. И, в исполинской руке младенца вертя, Оземь ударил его позади себя. Он шулмусёнка злобного за ворот сгреб И придавил наковальне подобный лоб К черной земле четыре тысячи раз. Утром, едва наступил предрассветный час, Поднял врага и со всех рассмотрел сторон. Дырку под левой мышкой, не больше ушка Тонкой китайской иголки, заметил нойон. Вынул булат — рассек шулмусёнку бока. Вырвал он сердце шулмусского смельчака И заодно — кровеносный главный сосуд. Вырвались разом огненных три языка Прямо из сердца: гляди, нойона сожгут!.. К предкам своим и к бурханам взывает вождь: «Джангру даруйте вы черный волшебный дождь!» Не отказали бурханы в просьбе такой: Хлынула влага. Потух пожар колдовской, Были задушены черным ливнем огни. Джангар вернулся в юрту — к прекрасной рагни. «Кто ты, — спросил он, — и надо ль тебе помочь В деле каком?» — «Джангар, видишь мою красу? Я родилась на небе, я — тенгрия дочь. Утром однажды, когда в небесном лесу Я собирала цветы, схватила меня Эта шулма и в бездну спустила меня. О мой отец, ты дожил до черного дня! Старая ведьма готовила в жены меня Младшему сыну, что в люльке железной сидел, Сыну, который нижнею бездной владел!» «Всех истребил я: и ведьму и сыновей, — Джангар сказал, — колдовские чары низверг. Как же сейчас ты решаешь в душе своей: Здесь оставаться или подняться наверх?» — «Лучше — наверх». — «Пойдем». И пошли поскорей Прямо к аркану из человеческих жил. «Девушка, ты возьмись за аркан», — предложил. «Вы поднимитесь сначала, доблестный хан». — «Девушка! вот мой приказ: возьмись за аркан!» — «Джангар, исполненный дара великий хан, Джангар, могу ли подняться я раньше вас?» — «Я говорю: поднимайся, таков мой приказ!» Только зашевелился тяжелый аркан — Мальчики потянули поспешно витье. Девушка показалась. Увидев ее, Мальчики переглянулись между собой. Молвила: «Счастье даровано мне судьбой, Ад я покину… Мудрость нойона Богдо Неиссякаема — с ним не сравнится никто!» Вытащив девушку, перемигнулись хитро И перерезали отяжелевший аркан. Грохнулся Джангар на дно и разбил бедро. Долго лежал в беспамятстве доблестный хан. Он сновиденьем сделался Бумбы святой, Алого Хонгра — несбыточною мечтой… Вдруг прибежали две мыши: муж и жена. «Туша мясная лежит. Прекрасный обед», — Самка сказала… Самец заворчал в ответ: «Равен мужчина мужчине, запомнить должна! Разве не видишь: владыка племени он. От одного из несчастий времени он Ныне страдает. Не трогай его. Пойдем». — «Вот так сказал! Какое же мясо найдем, Если не это, что попусту брошено здесь? Кем же с тебя, муженек, будет спрошено здесь?» — Молвила самка и откусила кусок. «Над обессиленным человеком, видать, Мышка — и та госпожою готова стать!» — Джангар воскликнул, и щелкнул он мышку в бок, Жадине-самке бедро нойон раздробил. И побежал самец изо всех своих сил И через сутки вернулся, держа листок В острых зубах. Вручил он супруге свой груз. Самка погрызла — зажило сразу бедро. «Дай-ка еще раз узнаю, каков на вкус Этот злодей. Он поранил меня? Добро!» Так говоря, отхватила здоровый кус. Джангар дал ей опять щелчка, разбил ей бедро. Самку самец упрекнул: «Не верила мне: Я же тебе велел не трогать его. Видишь теперь, как ужасен ноготь его!» И побежал куда-то в ночной тишине, И на второе утро вернулся к жене. Новый листочек в острых зубах приволок. Вырвал нойон из мышиного рта листок. Снова самец побежал, терпенье храня, И возвратился в начале третьего дня С новым листочком. Но Джангар отнял опять. Снова проворный самец пустился бежать И возвратился на третьи сутки к утру, С третьим листочком. Но снова отнял нойон! И приложил он первый листочек к бедру Раненой мышки — и самку вылечил он. И положил он второй на свое бедро — Видите, как владыка придумал хитро! — Сразу же был он этим листком исцелен, Третий листок пожевал, проглотил нойон — Сразу же на ноги встал… Кромешная мгла: Пропастью мрачной эта местность была. Солнце, светившее здесь в недавние дни, Было, как понял нойон, сияньем рагни… Только не стало ее — потемнело вокруг… Насторожившись, Джангар услышал вдруг Звуки сладчайших напевов где-то вдали. И побежал он вперед и вдруг увидал Нежной листвой венчанный цветущий сандал, Чья голова достигала верхней земли. Только ложилось дыхание ветерка, Только листок другого касался листка — Сладостные раздавалися голоса, Звуки взлетали под самые небеса. Джангар тянулся, даже на цыпочки встал, А ни единого не сорвал он листка! Стал он карабкаться на цветущий сандал, Сутки до первого добирался сука! Лишь на вторые сутки настойчивый хан В муках взобрался на следующий сучок. Двадцать листков он сорвал и спрятал в карман. И на язык положил он один листок: «Дай отыскать мне к утру грядущего дня Спутников этих проклятых, — молвил нойон, — В мыслях нечистых своих погубивших меня». И погрузился нойон в богатырский сон. Утром, проснувшись, владыка себя нашел Возле мальчишек, чьи души черны, как ночь. Из-за красавицы спор между ними шел: Не уступали друг другу тенгрия дочь. Джангар, красавице обещавший помочь, Сразу отправил ее в родительский дом. «Здесь оставайтесь, паршивцы. Уйдете — потом Не пощажу вас. Куда бы ни скрылись — найду: И наверху и внизу, на земле и в аду». Так приказав, отправился Хонгра искать, Огненно-красной тропой побежал опять… Снадобья и напитки держа на виду, — Тысячи вкусов исполненную еду, — Вдруг появились три темнооких рагни. Джангар спросил — а спрашивал он об одном, О великане Хонгре. Сказали они: «Эти места были прежде глубоким дном Бурной реки, не имевшей брода вовек. Но только Хонгор — гордость народа вовек — Вскрикнул трикраты, не вытерпев адских мук, — На три потока река разделилась вдруг, Образовав с этих пор три брода, нойон. Знай же теперь, опора народа — нойон: Здесь и покинула Хонгра его душа!» Джангар помчался, Хонгру на помощь спеша. Долго бежал он огненно-красной тропой, И раскаленного моря достиг нойон. Лучники к морю сбежались со всех сторон — Тысячи тысяч шулмусов. Начался бой. Врезавшись в самую гущу вражьих полков, С тыла теснил их нойон и с обеих боков. Падали перед нойоном стены стрелков. Был он бедою трусов, грозой смельчаков. Видимо, смерть превратилась в его булат. В летописях не сыскать подобных расплат! Джангар на поле сраженья бросает взгляд, Делает этим шулмусам быстрый подсчет: Их оказалось не более пятисот! Он размахнулся мечом со всего плеча — Новая сотня гибель нашла от меча. Долго еще рубился Джангар-нойон. Долго с нечистыми бился Джангар-нойон, Н аполе щедрая кровь заалела его, Сделалось панцирем белое тело его,— Еле держалась в этом теле душа. Ринулись вдруг на него, тяжело дыша, Четверо сотников — гордость вражеских сил. Трех разрубил он, с четвертым в борьбу вступил: Руки скрутил, подбросил его к облакам И на лету разрубил его пополам. Этот боец — последним был из врагов. Хан оглянулся. Мертвые воины спят, И только в люльке темнеющих берегов Море качается, крупные волны кипят. Джангар беспомощно озирался в аду. «Как я в такое кипящее море войду, Как же теперь могучего Хонгра найду, Эту надежду, эту опору мою? Дай-ка листочек сандаловый пожую!» Лишь прикоснулся к устам нойона листок, Как превратился нойон в зеленый листок, В море свалился, ко дну проворно пошел. Долго блуждал он, жарким теченьем влеком, Шарил он по дну единственным стебельком,— Кучу ветвей и груду камней нашел, Будто их с умыслом кто-то вместе сложил. Крепким арканом из человеческих жил Джангар связал их и н аберег потянул. Камень и дерево — Джангар сразу смекнул — Были недавно костями Багряного Льва. И, пережеванный выплюнув лист сперва, Истинный облик принял великий хан, Вытащил на берег многовитковый аркан. Кликнул он клич богатырской своей земли. Так он сказал: «Если ты волшебный листок, Если действительно ты целебный листок, Хонгра, Багряного Льва моего, исцели!» Брызнул владыка жвачкой зеленой своей. Чудо свершилось: начали мозгом костей Камень и дерево наполняться тогда, Начали кости соединяться тогда, Мясом покрылись, приняли жизни родник. И постепенно Хонгор из груды возник, В сладостный сон, казалось, герой погружен. За щеку лист колдовской положил нойон И превратился в листок зеленый опять. Хонгор проснулся. Не размыкая век, Молвил зевая: «Э, видимо, человек Тоже способен целую вечность проспать! Кажется, некому было прийти за мной. Если пришел ты, Джангар, владыка земной, То выходи!» И нежданно Джангар возник, Носом хрустальным к щеке страдальца приник. И заключили друг друга в объятья они. Семеро суток лобзались, как братья, они. Счастьем и горем делились четырнадцать дней И, наконец, направились в Бумбу свою — Истосковались эти герои по ней! Песнь двенадцатая
О походе против лютого хана Хара Киняса
12
Калмыкам издавна был известен водопровод.
* * *
Выслушал грозный Киняс провидца рассказ, И обратился к Беке Цагану Киняс: «Сможешь ли ты разбить иноземную рать, Сможешь ли Хонгра живого в полон забрать, — Этого барса, мангасских полчищ грозу?» Молвил Цаган владыке такие слова: «Опустошить я сумею Желтую Зу, Заполонить я сумею Алого Льва, В башню ворвусь — уничтожу Джангрову рать!» Снова Беке Цагана Киняс вопросил: «Что, если вдруг у тебя недостанет сил И храбреца не сумеешь в полон забрать?» «Если бойца не сумею в полон забрать, Гибель свою под вашей нагайкой найду, В будущей жизни — пыткам подвергнусь в аду». Молвил Киняс: «Хорошо, богатырь, пущу В битву тебя. Добудешь ты Хонгра в бою — Десять исполню желаний твоих и прощу Десять проступков, задевших душу мою. Выполнишь клятву, найдешь удачу в борьбе — Мирное ханство в удел назначу тебе!» Облобызал семикратно Цаган свой булат, Чье лезвие закалялось двенадцать лун. А от удара его тупея, говорят, Воспламеняется семислойный чугун… Трижды владыке страны поклонился Цаган, И своему коневоду сказал великан: «Надо в дорогу отправиться скоро мне, Ну, приготовь-ка лихого Цохора мне, Крепкого, хоть Алтай на него положи!» Мудрый старик, ясновидец Алтан Цеджи, Передает эти речи хану Богдо, Передает богатырскому стану Богдо. Голосом Хонгра наполнилась бумбулва: «О мой нойон, затмивший сиянье зари! О дорогие, как сердце, богатыри! Слышали вы мангасского хана слова, Слышали также Беке Цагана ответ, Ежели алую кровь на песок пролью — Станет одним лишь глоточком богаче свет. Ежели высохнут кости мои на Эрклю — Горсточкой праха станет больше тогда. Ежели буду булатом сражен — не беда! Также не будет обидою для меня, Ежели гибель найду под копытом коня; Только сначала в ущельях горных цепей Силу Цагана измерю я силой своей!..» Джангар ответил, когда богатырь замолк: «Страшный овечьим отарам, Алый мой волк, Острый бердыш, внушающий ужас врагу, Каменный щит мой, защитник моей души! Нет, одного пустить я тебя не могу, Чтобы с мангасом ты встретился в дикой глуши, Не навещаемой даже смертью самой! Что, если выедем всей богатырской семьей?» Хонгор сказал: «Неправильны ваши слова, Заговорит обо мне людская молва: „Струсил перед мангасским посланием он, Справиться не сумел с чужестранцем он, К помощи хана, к помощи войска прибег“. Нет, не бывать позору такому вовек У достославных дербен-ойратов, нойон, У достославных, непобедимых племен! Воды стремятся в ложбины с горных хребтов; Делатель должен вкусить от своих плодов; После заката — летнему зною конец; После кончины — счастья не знает боец; То, что случится, находится впереди… Эй, коневод, коня моего приведи, Сивку ленивого, Лысого моего, Сильного, хоть Алтай нагрузи на него, Крепкого, хоть объезди полмира на нем! Пусть он слывет в мангасском диком краю — В странах владык четырех — ленивым конем, Но не запомню я случая, чтобы в бою Дал он догнать себя вражескому коню, Дал он поймать себя в хитрую западню!» Между конями Джангровых богатырей В травах душистых, у холода чистых вод, Лыско резвился. Привел его коневод И оседлал у прекрасных дворцовых дверей. И предстоящей взволнованный скачкой своей, Чуткие уши вонзая в святой небосвод, Зоркие очи вперяя в алтайский кряж, Прыгал скакун через головы богатырей, Даже волос их копытами не задев. Были копыта красивей жертвенных чаш… А в пестро-желтом дворце неистовый Лев — Хонгор — уже в цветной облачился бешмет Шелковый, стоивший тысячу тысяч монет. Черные латы поверх бешмета надел. Скроенную в стране кумирен и лам, Стеганную в стране богатырских дел, Хонгор на плечи, подобные мощным крылам, Куртку накинул — предмет стоустой молвы. Белые латы надел он поверх улвы, С красной подкладкой из ткани, известной не всем; На драгоценный свой лоб надвинул он шлем,— Гребень являл золотую стаю грачей, Золото было нежнее лунных лучей, Спереди — лик Маха-Гала, подобный заре; И застегнув на могучем левом бедре Свой смертоносный, свой ледяной булат, Выкованный кузнецами, каких, говорят, Ни до того, ни после не видывал свет,— Хонгор воскликнул: «О Джангар, Бумбы хребет, Воины, давшие клятву биться со злом, — Ныне готов я к бою с мангасским послом! Светоч державы, провидец Алтан Цеджи, Ты безошибочно мне теперь предскажи, Где и когда мангасского встречу посла?» «Взором провидца Беке Цагана ловлю. В будущем месяце Юр, восьмого числа, Встретишь его на белых отрогах Эрклю». Молвил герою великий Джангар тогда: «О задушевный шепот деревьев моих, Вечно живая моя ключевая вода, Топот коней моих, шум кочевий моих! Ты, победив исполина дикой страны, С миром сумей предстать пред владыкой страны, Мы же не будем в это время дремать: За семь недель соберем великую рать И на мангаса Киняса войной пойдем, Грозного хана в полон заберем живьем… Эй, виночерпии, мудрые старики, Выдайте Хонгру пятнадцать чаш араки!» Вдруг Шикширги, державший бурдюк с аракой, — Сто силачей не подымут клади такой, — С места привстал, отбросил бурдюк далеко. Видимо, было горе его велико. Так он спросил: «Справедливо ли, мой властелин, Чтобы мой Хонгор, мой единственный сын, Послан к мангасским лютым чудовищам был, Хонгор, который моим сокровищем был! Хонгор — еще неотточенная стрела, Хонгор — еще неокрепший детеныш орла, Хонгор — еще тигренок без острых клыков, Юноша без настоящих, мужских кулаков, Можно ль послать к мангасам такое дитя? Джангар-нойон, оставь ты в покое дитя! Будешь ты здесь лелеять ханшу свою И наслаждаться черной своей аракой, А за тебя в это время в чуждом краю Хонгрова кровь прольется красной рекой! Кто, как не Хонгор, крепость державы твоей? Кто, как не Хонгор, сиянье славы твоей? Кто, как не Хонгор, твой величавый хребет? Зрелых еще не достигнув и мудрых лет, Чьей же ты силой вынудил ханов ветров Кланяться низко твоим ногам в стременах? Кто, как не Хонгор, сделал мирным твой кров? Кто, как не Хонгор, врагов повергал во прах? Был он гонителем всех, осужденных тобой, Был победителем всех, побежденных тобой, Как же решился ты — верить ушам не могу — Хонгра послать на верную гибель к врагу — К детищам ада, к невиданным смельчакам? Лучше меня, эзен-хан, на куски раздроби!» И зарыдал. Огромные, как воробьи, Слезы катились по желтым старым щекам. Сына себе на колени старик посадил, Поцеловал и взглядом своим осудил. Хонгор ответил родителю не спеша: «О мой отец, я вижу, в ярости вы… Д ороги мне вы, как собственная душа, Глупым остались, однако, до старости вы! Нет нам навара, пока вода не вскипит… Видимо, вы — сырая вода, Шикширги! Слушайте, славных богатырей круги: Если мой конь четырех не лишится копыт, Сам я — не буду в полон мангасами взят, — Через пятнадцать лет я вернусь назад». И распахнул он дверь золотой бумбулвы. Вышли за ним властелин и храбрые львы. Искоркой, вырванной ветром степным из огня, Хонгор вскочил на коня, что прославлен везде. Пальцы свои распластав на крупе коня, Молвил он: «Джангар, подобный дневной звезде, Вы, Герензал, и вы, золотые рагни, Множество богатырей с единой душой! Всем я желаю, в край уезжая чужой, Чтобы спокойно текли счастливые дни, Чтобы не ведали горя в родном дому!» Джангар ответствовал: «На трудной стезе Да засияет солнце коню твоему! В землю Киняса вступив, подобный грозе, Да возвратишься назад, победив его!» Хонгор взнуздал дорогого коня своего И под углом восходящих лучей полетел. Днем не дневал он и ночью не ночевал. Сердцеобразный колодец он миновал, И миновал он людского жилья предел, И на пустынный выехал перевал, И закричал в открытое ухо коня: «Должен ты в месяце Юр доставить меня К диким отрогам серебряно-белой Эрклю, Чашу — своей или вражьей — крови пролью». Конь, услыхав повеление ездока, Дальше своих челюстей закидывать стал Ноги передние, легкие, как облака. Мчался, как будто буре завидовать стал, Задние ноги к прекрасным пахам подбирал И четырьмя копытами свет попирал, А позади — прозрачная пыль поднялась, Радугою в небесный свод уперлась. Белая пена кружилась над головой, Красная пена слетала с обоих удил, И по земле тянулась она пеленой. Хонгор к земле наклонился. На всем скаку Он из-под стремени белой рукой захватил Горсточку мелкого выжженного песку. Трижды прочтя заклинанье бурхана войны, Дунул трикраты, подбросил песок в небеса. Образовалась огромной величины Синяя туча, волшебный дождь полился. Ветер провел прохладной и мягкой рукой По волосам скакуна. От ласки такой Нежной домброй зазвучала грива коня, Хвост распушился, прекрасной дудкой звеня. Бури быстрей побежал отчаянный конь. Будто пугаясь тени хозяина, конь Прыгал, казалось, брезгуя телом земли. Горная цепь уже показалась вдали — Хмуро насупившаяся вершина Эрклю Точно решила свалиться на ездока. В пору, когда, пронзая насквозь облака, Раннее солнце бросает лучи ковылю, Чтобы жемчужиной стала росинка на нем,— Горные птицы вспугнуты были конем: Хонгор взлетел на вершину горы крутой. Он оглянулся: крепостью золотой Тысячезубый Алтай сиял вдалеке, Завороженные спали пространства в тиши… Пусто кругом, не найти человечьей души. Хонгор сошел с бегунца, прикрепил к луке Повод из пуха верблюжьего и серебра И на гранитной стене, в щербине ребра, Воин уселся, чумбур натянув стальной. Сверху жара полуденная Хонгра пекла, Снизу пекла нагретая солнцем скала… Все ж просидел богатырь, несмотря на зной, Семью семь — сорок девять томительных дней. «Вот уже месяца Юр настала пора, Вот подо мною белеет Эрклю-гора, Кажется, встреча должна состояться на ней, Кажется, мой Цеджи ошибиться не мог!» — Так он промолвил и посмотрел на восток: Тонкая пыль поднялась до седых облаков. Что это, вихря столбы? Но вихрь не таков. Это — не вихрь, и не дождь, и не смерч, и не снег. Это — коня богатырского быстрый бег, Это — копытами поднята пыль вдали! Быстрым Цохором недаром коня нарекли. Был он известен даже в стране холодов. Он издавал ноздрями звуки рожка — Сорок печальных и сорок веселых ладов. Звали Беке Цаганом его ездока. В землях мангасов прославлен Беке Цаган, Был он грозою ста двенадцати стран; Много врагов секира косила его, Хонгрову мощь превосходит сила его… Выехал Алый Хонгор навстречу ему. Храбрый Цаган обратился с речью к нему: «Эй ты, без роду, без племени, без языка, С огненными глазами случного быка, Ветром носимый, подобно свистун-стреле, Изгнанный всеми владыками навсегда, Блудный изгой, отверженец на земле, Эй, говори, откуда бредешь и куда?» Неукротимый ответствовал исполин: «Джангар — мой властелин, предводитель дружин. Ханство мое — одна из алтайских вершин. Сила моя — несметный великий народ. Он забывает в сраженьях слово: назад! И повторяет в сраженьях слово: вперед! Бумба — моя отчизна, где каждый богат, Все родовиты, нет бедняков и сирот, Смерти не знают в нетленной отчизне там, И мертвецы возвращаются к жизни там».