Окно, как и все выходящие на море окна, защищались решеткой. Оно было открыто, и легкий ветерок, проникая в комнату, шевелил занавеску, отделявшую небольшой гардероб, расположенный вдоль стены. К другой стене примыкала кровать. Весь гардероб был устроен на такой высоте, что платья, пеньюары да и сама занавеска не доходили до пола. Вздумай кто-нибудь здесь спрятаться, он бы не скрыл своих ног. Легкий стальной прут, на котором держалась занавеска, не давал возможности уцепиться за него и повиснуть на руках. Все же Рультабиль тщательно осмотрел гардероб. Шкафа в комнате не было. Туалетный столик, бюро, два стула и четыре стены, вот и все, чем располагала эта комната.

Рультабиль заглянул под кровать, жестом отослал нас из комнаты и вышел последним. Бернье тотчас же запер дверь R маленьким ключом, который он положил в жилетный карман, застегивающийся на пуговицу. Мы обошли коридоры и заглянули в комнаты Старого Боба, состоявшие из гостиной и спальни. И здесь никого не было. Когда мы вышли, госпожа Бернье поставила стул у порога своей комнаты, которую мы также не преминули осмотреть, и, расположившись на нем, продолжала чистить картофель. Помещения других этажей были необитаемы и сообщались с первым этажом посредством маленькой лестницы, выходившей в угол О3 комнаты Бернье. Люк в потолке, закрывавший выход на эту лестницу, Рультабиль собственноручно заколотил гвоздями.

Ничто не ускользнуло от внимания моего друга и, уходя из Четырехугольной башни, мы оставили в ней только супругов Бернье. Можно так же смело утверждать, что в помещении Дарзаков никого не было до того момента, пока Бернье не открыл его господину Роберу через несколько минут, о чем я расскажу позже.

Итак, без пяти минут пять, оставив Бернье в коридоре в коридоре перед дверью помещения Дарзаков, Рультабиль и я вновь оказались во дворе Карла Смелого. Мы расположились у платформы бывшей башни В'' и сели на бруствер. Вдали, перед входом в грот Большая Барма, мы заметили суетящийся среди скал силуэт Старого Боба. Это был единственный темный предмет в открывшемся пейзаже. Мы видели, как он потрясал своим черепом, и слышали его смех. Ах, этот смех! Он буквально раздирал нам уши и сердца.

От Старого Боба наше внимание переключилось на Робера Дарзака, который прошел под аркой и пересек двор Карла Смелого. Он нас не видел, и, похоже, ему было не до смеха. Рультабиль жалел его и понимал, что он находится у последней грани терпения. После обеда господин Дарзак сказал моему другу:

— Неделя — это слишком долго. Я не знаю, смогу ли вынести это мучение еще целую неделю.

— Куда же вы собираетесь ехать? — спросил его Рультабиль.

— В Рим, — ответил он.

Действительно, дочь профессора Станжерсона последует за ним только туда. По мнению Рультабиля, господин Дарзак решился на это путешествие, считая, что только папа может им помочь. Бедный, бедный Робер Дарзак! Да, ему не до смеха. Мы проводили его взглядом до Четырехугольной башни. Вид у него подавленный, спина согнута, руки в карманах.

Господин Дарзак подошел к Четырехугольной башне и, конечно, встретил там Бернье, открывшего дверь в его комнату. Так как Бернье запер за нами покои Дарзаков на ключ и положил этот ключ в карман и так как в дальнейшем было установлено, что решетки на окнах оказались нетронутыми, то можно утверждать, что когда господин Дарзак вошел в свою комнату, там никого не было. И это святая истина!

Однако эти подробности объяснились и проверялись уже после. Если же я упоминаю о них сейчас, то лишь потому, что меня неотступно преследует мысль о трагическом событии, которое надвигалось на нас из неизвестности и готово было вот-вот разразиться.

Часы показывали пять.

Рультабиль и я около часа болтали у платформы башни В''. Неожиданно он хлопнул меня по плечу и со словами: «Да, надо подумать и об этом», — бросился к Четырехугольной башне. Я последовал за ним, даже не предполагая, о чем он говорил. Оказывается, он вспомнил о мешке с картошкой возле матушки Бернье. Рультабиль высыпал всю картошку на пол, к великому удивлению этой доброй женщины, и, удовлетворенный, вернулся вместе со мной во двор Карла Смелого, сопровождаемый веселым смехом папаши Бернье возле рассыпанной картошки.

На мгновение в окне комнаты, занимаемой ее отцом на первом этаже «Волчицы», показалась госпожа Дарзак.

Зной становился невыносимым. Приближалась гроза, и все хотели, чтобы она разразилась как можно скорее. Море оставалось еще спокойным, но воздух потяжелел, и мы чувствовали как он давит на наши легкие. Было похоже, что на всем белом свете хорошо только Старому Бобу, который вновь появился у входа в грот Большая Барма. Нам показалось, что он танцует. Но нет, вероятно, он просто держит речь перед какой-то невидимой нам аудиторией. Но перед какой? Мы наклонились над бруствером, но, увы, листья пальм мешают нам разглядеть этого человека. Наконец аудитория Старого Боба начинает двигаться и приближается к черному профессору, как окрестил его Рультабиль. Оказывается, это не один, а два человека. Госпожа Эдит! Да, это она с томным видом опирается на руку своего мужа. Но мужа ли? Нет, это не Артур Ранс. На чью же руку с такой томной грацией опирается наша хозяйка?

Рультабиль обернулся и поискал вокруг нас кого-нибудь, кто мог бы нам это разъяснить: Бернье или Маттони. Бернье как раз вышел на порог Четырехугольной башни, и Рультабиль сделал ему знак подойти.

— Кто это с госпожой Эдит? — спросил мой друг. — Вы его знаете?

— Этот молодой человек? — Бернье ни минуты не колебался. — Это князь Галич.

Рультабиль и я посмотрели друг на друга. Правда, мы никогда еще не видели князя Галича издали и не предполагали, что у него такая походка. Кроме того, он не казался мне настолько высоким. Рультабиль понимает мои сомнения и пожимает плечами.