– Что тебя тревожит, душа моя? — подхватил вошедший в гостиную дядя — явно с процесса — безукоризненный джентльмен в траурной «тройке». Эта пара — их удивительная многолетняя любовь — служила для племянника идеалом недосягаемым.

Жена пояснила:

– Протеже Ангелевича.

– Жиличка наша? А что с ней?

– Знаешь, она редкая красавица.

– Серьезно? Надо поглядеть.

– Как будто позировала Боттичелли.

– Думаешь, она сумеет оттягать у меня квартиру?

Вновь хохот невидимого Ипполита.

– Да ну тебя! — жена, капризно.

– Устроит публичный дом? Ну, так прогони ее — и дело с концом. Я вообще был против этой аферы.

– И я! — опять Ипполит.

– Все, обедать! И непременно с шампанским, я сегодня выиграл сложнейший процесс.

При слове «шампанское» из своей комнаты выкатился Поль и сразу поинтересовался, сколько «папочка огреб». «Не в том суть, — отвечал папочка смущенно, словно застигнутый на тайном пороке, — дело очень интересное». Значит, защищал практически бесплатно. Евгений Алексеевич своего не упускал, конечно, и все же в принципе тесть был не совсем прав, упрекая его в защите «плутократов»: как художник, работающий на заказ, иногда не может устоять перед созданием бесцельного, в финансовом отношении, шедевра — так и дядя порой не упускал дела «дешевого», но таящего сильную, драматически трогательную коллизию; спасал «по совести» невинных убийц — и частенько побеждал. Однако размазывать «благодеяния» не любил — тайная, благородная страсть. Хотя случались и такие курьезы: в семье до сих пор посмеивались, вспоминая, как беззаветно и бескорыстно боролся адвокат за одного бедного страдальца, который, благополучно избежав наказания, преподнес Евгению Алексеевичу чрезвычайно ценный портсигар червонного золота с гравировкой: медицинский символ — «смерть курильщикам».

Сегодня был явно день победы, стол цвел чайными розами, радовал прекрасными яствами (Ольга Ипполитовна хозяйка превосходная и сама лакомка), шампанское играло в бокалах. но Петр, под впечатлением прошлого вечера и сна, был весьма умерен.

Обсуждали вчерашнее «самосожжение», пересказывали романтические небылицы (Ольга и Поль, перебивая друг друга): будто бы иностранец, чуть ли не швейцарец, погиб из-за любви к русской девушке.

– Швейцарец? — сомневался дядя. — Из-за любви? Не верю!

Жена стояла на своем:

– Я сама утром слышала в «колбасной». Он врезался в стену швейцарской фирмы.

– Почти на родине помер, да? Не верю!

– Заладил, как Станиславский.

– А ты у меня дите малое.

– Помиритесь на литературном варианте, — вставил сын с умненькой усмешечкой. — Иностранец-демон у Патриарших вводит в грех атеиста Берлиоза. Как ты на это смотришь, Романыч? Ведь правда эстетически красиво и завершенно?

– Это не литература, — подал голос двоюродный брат; до чего он был привязан к дядьке, до того не переносил его сына. — Это первая смерть на моих глазах. я имею в виду — насильственная.

– Как насильственная? — удивилась Ольга Ипполитовна.

– В смысле — противоестественная, насилие над собой. Вы не слышали его крик из огня.

– Петруша, ты здоров? — осведомился адвокат, прихлебывая мелкими глотками золотистое зелье. — Вид у тебя бледный.

– Вчера перепил с Подземельным.

– Нашел тоже с кем. — начал дядька, но добродушную воркотню его прервал телефон.

– Пап, тебя.

– Да!.. Когда? Не знаю, устал. Позвоните вечером. Договорились! — Евгений Алексеевич положил трубку. На лице — взволнованное выражение азартного охотника. Домочадцы подали реплики:

– Жень, тебе необходим отдых.

– Выгодное дельце, пап?

– Интересное. (Значит, не выгодное.) Так вот, Петя, я обещал твоему отцу.

– Дядя Жень, мне уже тридцать четыре.

– Вот именно. И твой образ жизни меня тревожит. Ты хочешь совсем бросить философию.

– Господи, я же ничего ни у кого не прошу.

– Я сам дам. Моя давняя идея — обеспечить тебя на год (на два, на три — сколько надо?), чтоб ты закончил свой труд по теологии.

– Спасибо. Воспользуюсь, если подопрет.

– Во-первых, врешь. Сколько раз я предлагал? Во-вторых, уже подперло, коль ты напиваешься с Подземельным.

– С исчадием ада! — проскрежетал Поль.

– Заткнись, родной.

– Он пришел ко мне помянуть Романа Алексеевича.

– Неужели помнит? — удивился дядя.

– Только в этом году вспомнил, да и то на два дня ошибся. Я выпил его медицинской отравы, и мне приснился отец. В первый раз за девять лет — так реально, что я до сих пор под впечатлением.

Петр покинул счастливое семейство уже в сумерках, пересек бульвар, роковой переулок (огромное пятно копоти на красной стене видно издалека) и пешеходными тропами меж старых домов пробрался в свой Копьевский. Во дворе под липами было уже совсем темно, а в подъезде сверху слышались скорые шаги, кто-то спускался навстречу, пронесся мимо…

– Игорь, ты? — спросил Петр Романович вслед; тот остановился, взглянув исподлобья; Игорь Николаевич Ямщиков — еще один, последний, сосед по площадке. — Разве ты в Москве?

– Как видишь.

– А чего не здороваешься?

– Задумался.

– Кончили реставрацию?

– Нет. Я ненадолго отлучился.

И низвергся. Странно. Странный этот тип с женой Тоней — оба архитекторы — занимались восстановлением подмосковного храма Рождества Богородицы (между прочим, неподалеку от дачи адвокатского тестя). О чем Игорь с месяц назад рассказывал соседу, захлебываясь от восторга. и вдруг «задумался».