Шрифт:
– Так ли уж ничего? – улыбнулась Аринка. – Ну-ка, давай проверим…
Тем временем Евдоха поравнялась со Швырком, который только что огреб по спине той самой рейкой, которую мастер Нил все это время держал в руках. Сам же мастер, отведя душу, сплюнул себе под ноги и поспешно скрылся за углом, погрозив Швырку на прощание – видно, спешил куда-то и пока что отложил подробное разбирательство со своим подручным.
– Ты ведь уже начала про нее рассказывать – бабой назвала, не девкой. Почему?
– Как это почему? У нее же волосы закрыты – значит, была она замужем.
– Верно. А почему была?
– А потому что матушка говорила, что сюда только вдов прислали.
– То, что вспомнила это, молодец, но ты лучше на ее одежду посмотри внимательнее. По одежде можешь сказать, долго она замужем была или нет?
– Ну-у, понева у нее яркая, пестрая… Ой, у женщины же, чем темнее понева, тем она старше… ой, наоборот, чем старше, тем понева темнее. Я слыхала, как в Ратном бабы про матушку говорили, что ей уже пора в печальной поневе ходить, а она… – Анька запнулась, но Аринка, словно не замечая ее заминки, заметила:
– Погоди-погоди… забыла? При чем тут матушка да бабы ратнинские? Ты же вот про эту молодуху знать хочешь? Тогда все прочее из головы выкини, лишнее оно. Да и про нее говори только то, что видишь.
– Значит, не очень долго замужем, – продолжила Анька.
– А дети у нее есть?
– Есть, наверное. Знаки, что у нее на рубахе вышиты, похожи на те, что у нас в Ратном молодые матери на своей одежде носят. Только знаки-то все равно не совсем такие, как у нас, Куньево-то вовсе в глуши стояло, в лесах.
– Вот видишь, в точности понять, кто перед тобой, можно, только если хорошо знаешь все знаки, что в разных местах на одежде встречаются. А то у стороннего человека иной раз и не разберешь ничего. И все-таки – что еще ты в ее одежде прочитать смогла? – продолжала урок Аринка.
– Ну-у… не все дети у нее выжили, – неуверенно предположила девчонка.
– А это ты как узнала?
– У нее в вышивке черный цвет есть. Был бы белый – значит, родители умерли…
«А я по нашим родителям траурные рубахи справить ни брату, ни сестренкам, ни себе еще не успела…»
– Все правильно говоришь, Аннушка. Видишь, как много ты про эту холопку рассказать смогла.
«Хорошо, не все ты видишь. Я-то много чего могла бы добавить про этих двоих, не просто так они переглянулись и словами перекинулись. Вон он как откровенно на нее смотрит, приосанился и про мастера забыл, да и она… И оба друг перед другом прямо кричат для понимающего человека о плотском желании. Ну и бог им в помощь, дело молодое. А девчонке про то пока знать и не надобно».
Анька оказалась неожиданно хорошей провожатой. Про крепость она, как выяснилось, знала многое: где пролезть между досками, чтобы оказаться в потаенном уголке да посидеть вдали от чужих взглядов на кем-то заботливо положенном бревнышке; где лучше не ходить, чтоб не свалиться в закиданную мусором яму, что устроили артельщики; откуда, оставаясь невидимой, можно при случае и подглядеть за тем, что делается на плацу или возле девичьей избы. А по дороге и про обитателей крепости рассказывала – про тех, кто к слову пришелся. Помянула, кстати, зазнобу Михайлы, которой сейчас в крепости не было, ту самую лекарку Юльку, о которой Аринке уже говорили братья, да и боярыня утром.
– Ведьма она, – убежденно сказала Анька, поежившись; видно было, что особой любви к лекарке она не питает. – И чего Минька в ней нашел? Ни кожи, ни рожи, а как засядут вдвоем где-нибудь – и воркуют, и воркуют, а Минька потом благостный такой… Опаивает она Миньку, вот те крест! Он за нее кого хочешь порвет… И возле лекарской избы сидит, ее дожидаясь, а она все не выходит. Ну дурак дураком.
– Но она и вправду лечить способна или только так называется, что лекарка?
– Умеет, – врать Анька не стала. – Лечит хорошо, и отроки ее слушаются. Ну так чего удивляться-то? У нее же в роду невесть сколько колен лекарок было! Но все равно, с нечистой силой она знается! Ты Бурея видала? Горбун, страшный такой, носа почти нету, волосом диким зарос.
– Довелось лицезреть. – Арина передернула плечами. – Да уж, не красавец.
– Его все боятся, а Юлька нет! Как к родному к нему. А он ее ягодкой величает, гостинцы носит, и вообще ласковый с ней!
«Бурей? Вот уж диво-то. Хотя лекарский дар – он такой: чтобы лечить, надобно человеку в душу залезть, в самые потаенные уголки. Значит, и у этого зверя есть что-то светлое, потребность любить кого-то и о ком-то заботиться…»
– А Прошу нашего ты уже тоже видела?
«Вот как? Не Прошка, не Прохор, а Проша?»
– Довелось утром, – улыбнулась и Аринка, вспомнив занятного мальчишку.
– Знаешь, Проша – он такой… он всех любит и всех понимает. Скотий язык разумеет… – Анька на секунду задумалась. – Он ведь заговорить может не хуже Юльки иной раз; его если не перебивать, то заслушаться напрочь можно. Проша так девок успокаивает, когда разозлятся или обидятся сильно. У нас одна никак со щенком поладить не могла – он ее кусал, она его била. Так Проша ее под руку взял, ходит с ней и говорит чего-то, ходит и говорит, ходит и говорит… а потом к клеткам собачьим увел. Мы подкрались, смотрим, а она на полу в клетке сидит, по кусочку еду из миски берет и щенку в пасть кладет, а сама почти Прошкиным голосом что-то приговаривает. А щенок еду у нее принимает и жмурится от удовольствия. Кто-то из девок шумнул, так и она, и щенок вздрогнули, будто проснулись. Смотрят друг на друга, и заметно, что ни ему кусаться, ни ей драться уже неохота.