— Вот, Павел Иванович, — буркнул он и передал Линову блокнот, где была запись.

— Хорошо, Сережа, присаживайся, — весело отозвался Линов, — сейчас посмотрим, чем нас обрадовали. Вот тебе и на... — А затем, обращаясь к Тарову, громко, чтобы мог слышать и Сергей, прочитал: — «Объект розыска «Шмель» сегодня в эфире обнаружен не был».

— Выходит, твой «крестник» почувствовал, что мы едем к нему в гости, или, может, его кто-либо спугнул и он уже сматывает удочки? Как, по-твоему?

— Трудно сказать, Павел Иванович, — ответил Сергей, пожимая плечами, — всякое может быть...

— А не прохлопали ли его наши? — не унимался Линов.

— Да нет, Павел Иванович, это исключено, — возразил Сергей. — Там сегодня дежурит Юра Макаров, так что пропуска быть не могло. Почерк работы «Шмеля» он знает отлично.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Линов и тут же, открыв дверцу автобуса, крикнул: — Эй, спорщики! Хватит резвиться, по коням!

Николай и дядя Саша, возбужденные и запыхавшиеся от разминки, с мальчишеской проворностью ворвались в автобус и уселись на свои места.

Когда автобус тронулся, Линов, обращаясь к водителю, наставительно сказал:

— Давай, дядя Саша, жми на полную железку, надо затемно добраться до места.

— Понятно, товарищ начальник, будет полный вперед, — откликнулся Драчунов и, подавшись вперед, прибавил газа.

Вскоре показался и Козельск. По обеим сторонам шоссе, рассекавшего город пополам, словно прилепившись к нему, тянулись одноэтажные и двухэтажные дома, ряды которых то и дело зияли дырами от выгоревших и разрушенных строений. Над городом пронеслась военная гроза, причинившая ему серьезные разрушения. На улице было довольно много людей, встречались штатские и военные, мужчины и женщины, старики и дети. Чувствовалось, что жизнь в городе возрождается.

Спустя несколько минут, оставив позади утопавшие в снегу последние домики, автобус выехал за городскую черту и взял курс на Сухиничи.

В Сухиничи прибыли поздно вечером, когда город уже погрузился в темноту. Около шлагбаума при въезде в город стоял военный патруль. Таров показал документы и расспросил, как найти комендатуру. Она оказалась в центре, на главной площади. Несмотря на поздний час, там толпилось довольно много народу. Таров протиснулся к коменданту, предъявил ему командировочное предписание и попросил помочь с ночлегом. Порывшись в бумагах, комендант наконец назвал адрес домика, который, по его данным, был еще свободным, и выдал Тарову разрешение занять его. Этот домик из двух небольших комнат стоял в узком переулке на южной окраине города меж двух таких же домов, один из которых почти полностью выгорел. На пепелище торчала лишь печь с узкой длинной трубой, устремленной в ночное небо, которое время от времени освещалось вспышками ракет. В нескольких километрах от города проходила линия фронта.

Таров и Линов начали перетаскивать из автобуса все, что нельзя было оставить на улице, а Николай, Сергей и дядя Саша приступили к заготовке дров на развалинах соседского дома, где валялось десятка полтора уцелевших бревен. Спустя час-полтора в печке уже весело потрескивали сухие сосновые поленья, охваченные со всех сторон проворными струйками огня: дохнуло тем особым, свойственным только русской печке теплом, которое таит в себе великую успокоительную силу, радующую душу и сердце человека в суровую зимнюю пору.

Ощущая эту блаженную теплоту и глядя на игру огня, Таров невольно задумался. Вспомнил свои детские годы, то далекое, неповторимое время, когда в глухой деревушке, затерявшейся в занесенных снегом лесах на границе Карелии и Архангельской области, мать сажала его по утрам греться около пылающей печки, а сама, бойко орудуя сковородой, пекла овсяные блины. Таров перевел взгляд на чугунок, возле которого хлопотал дядя Саша, готовя суп из свиной тушенки, пахнувшей пряностями, и память невольно воскресила то, как мать каждое утро вытаскивала ухватом из печки и ставила на стол большой глиняный горшок с горячей разваристой картошкой в мундире — основной пищей семьи.

Размышления Тарова прервал Николай, который, склонившись в почтительной позе с перекинутым через левую руку полотенцем, торжественно и громко провозгласил:

— Прошу! Кушать подано!

Повторять не пришлось. Все моментально сели за стол и с жадностью принялись за еду. Уговаривать пришлось лишь хозяйку, но и она в конце концов присела к краешку стола и с удовольствием выпила три чашечки душистого сладкого чая с двумя ломтиками белого хлеба. От сала и супа с тушенкой хозяйка отказалась.

С рассветом противник начал артиллерийский обстрел города, особенно южной его части, где были сосредоточены войсковые соединения Красной Армии, и один снаряд разорвался в переулке недалеко от дома. Раздался оглушительный взрыв, домик будто подпрыгнул, в двух оконных рамах, несмотря на ставни, лопнули стекла. Все мгновенно очутились на ногах, даже хозяйка слезла с печки и, перекрестившись, произнесла:

— Ой, господи, спаси и помилуй!

— А что, мамаша, часто вас так будят гитлеровские петушки?