— А вы, значит, меня полечить решили, да? — горько осведомился Румбо, думая, как защищаться, не владея руками.

Эх, говорил ему Митя: учи, Константин, кунг-фу… Не послушал. А теперь сожалеешь.

Впрочем, кое-чему он успел всё же выучиться.

Обучение в условиях стресса. Это когда тренированная рука прилетает ниоткуда и бьет точно туда нужно — и боль парализует тело.

Нельзя всё время защищаться: надо бить в ответ. Пробовать опередить его удар… иногда такое удается. Но сил тратится так много! Ты уже дышишь, как загнанный пёс, а противник даже не вспотел.

Румбо судорожно напряг память:

— Ну что ж, полечите… полечите… Но учтите, вот Киев — стручок и книгочет. Вот Москва, удалая блядь. Вот Севастополь, мощный, как берданка. Вот Таллинн, сколько в нем букв…

— Семь, — перебил Ефим Тимофеевич, — в слове Таллинн семь букв… две сдвоенных согласных: эль и эн. Допустим. Дальше что?

— Семь? — переспросил Румбо, — надо же, а я думал…

— Ну, вот что, умник, — доктор посуровел лицом, — либо ты сейчас же сознаешься в убийстве врача, либо мои ребята сажают тебя на кол. Я не шучу. У нас есть специальная комната на втором этаже во флигеле. Там в полу укреплен кол, и я уже распорядился смазать его гелем для душа… вот это и есть амортизация, уважаемый: мы просто списываем тебя с баланса — а заодно уменьшаем налогооблагаемую базу.

— Да ты оборзел, падло… — пальцем у виска повертел Румбо… Стоп! Он повертел пальцем у виска? Значит, руки свободны? Значит, никто не держит? А! А! Где он?!

Румбо вскочил, отряхнув гадкий сон.

Вокруг темнота. И сразу ужас сжал сердце: они оставили его в этом склепе.

А сами — ушли навсегда.

Мёртвых ведь хоронят, так? Чтобы не перепутать с живыми.

Но ходят среди нас мертвецы, ох, ходят. Среди людей — всё больше мёртвых. И пахнет в городах мертвечиной. Потому что там питаются падалью. Потому что чернь, населяющая их, род свой ведёт от падальщиков, рвущих из пастей друг у друга последний кусок, после того как хищник полакомился.

Так чем лучше Красная Комната бетонного склепа?

И чем лучше Склеп смерти в Сиреневой Пыли?

Одиночество смирительной рубашкой сдавило Румбо. И захотелось вдруг плакать, но слёз не осталось в похожей на штрих-код душе.

— Нет! — отчетливо произнес в темноту Румбо, — врёшь: не возьмешь!

Моя душа — не магазинный чек.

Моя душа — израненная птица,

Что ищет над землей чужой ночлег,

Чтоб утром в пламя снова воплотиться.

— Нет… — Румбо уперся лбом в стену, — Нет! Нет! Нет!! Не спросил я позволенья, не упал я на коленья, не повис в тугой петельке, не упился водкой в стельку, не поддался, не отдался, не прогнил и сьебался! Что же делать мне теперь? Лбом стучать в стальную дверь? Открывайте, дескать, ну! Утопил я блядь-Муму! Приморил собачку грешник. Подпалил птенцам скворечник. В кислоте зажарил рыбок, вздернул ящера на дыбу, вздрючил колли, съел лягуху, высрал бублик и ватруху, утопил в толчке змею и любовницу свою.

Да. И любовницу свою.

Он в который раз ощупал шершавые стены темницы, пытаясь анализировать.

Если он мёртв, не является ли Адом место, где он находится?

Как он вообще здесь оказался?

Женщина привела?

Но до этого он пил водку с Митей и Валерой на даче. И уже под утро пошел погулять. И нырнул в прорубь. Надо же. Угораздило. О чем они говорили до этого? Кто-нибудь помнит?

Рука нащупала неровность, материал которой отличался от окружающего. Так и есть: это похоже на две железные кнопки. И пульт, круглый пульт. Он уже встречал его в своем сиреневом кошмаре. Помогли ли тогда кнопки? Не особо.

Но, во всяком случае, он выжил?

Значит, помогли. Не помогли — не жил бы.

Да ведь ты — всё равно мёртв! Значит, терять тебе нечего.

Румбо наугад надавил кнопку.

Нееет, это сумасшествие.

Никто не знает, что со мной происходит, где я?

Это кошмар, кошмар одиночества.

Уж пусть лучше врач: психиатр или патологоанатом — но живой, по крайней мере.

С мёртвыми врачами неприятно разговаривать.

— Придётся потерпеть… — отозвался Ефим Тимофеевич, — я, знаешь ли, тоже сюда не стремился. Дома у меня жена, дочь… уже почти взрослая, школу заканчивает… требует ласки и защиты, так-то. На кого я их оставил, по-твоему?..

— На жалость бьёшь, гражданин начальник? — усмехнулся Румбо, лихорадочно соображая, что делать дальше.

После нажатия кнопки его перенесло на морозную городскую улицу, по которой шагал он в кожаной куртке и не по погоде легких кроссовках, а назвавший себя Ефимом Тимофеевичем следовал рядом, крепко стискивая Румбо под локоть.

Первым желанием было: бежать. Замочить врачу по башке — и бежать… только как замочить сподручнее? Мясорубки-то нету… а если локоть рвануть на себя — и с разворота с другой руки ему в рыло? Он, гад, верткий… чуть дернешься — за спину уходит… Надо осмотреться: где мы, куда идем? Ведь если сразу вот так бежать, это куда глаза глядят, что ли?.. Вроде, никто не страхует, народу на улице мало, вечер… в какую сторону бежать хотя бы? Так и в тупик угодить можно.

Рассуждая так, Румбо бежать не спешил, решив проверить, что будет дальше — а при первой возможности врезать лепиле меж глаз и унестись вдаль, молотя каблуками.

Только б дыхалка не подвела.

Дыхалка-то у меня того-с: не фонтан. Адреналин сколько сил уже сжег… гормоны требуют топлива! Всякое ощущение требует топлива.

— Ты подожди меня здесь… я быстро! — весело пообещал Ефим Тимофеевич и скрылся в неприглядного вида парадном.

Румбо, не ожидавший такого расклада, поначалу и вправду стоял, как вкопанный — а затем осторожно пошел, озираясь и горбясь.