Василий Теркин после войны
вернуться

Юрасов Владимир Иванович
Шрифт:

«Сюжет или образ, созданный литературой, подобен глиняному сосуду, сработанному руками мастера. Со временем этот сосуд опускается на дно океана-народа. Вынутый через многие годы со дна, он, сохраняя первоначальную форму, которую придал ему мастер, в фантастических растениях, драгоценных кораллах и ракушках предстает перед нами более жизненным и прекрасным. Так было со многими литературными образами и сюжетами, которые из книг попали в океан народного творчества».

С. Юрасов

Часть первая. Тёркин дома

ТЁРКИН НАШЕЛСЯ

По которой речке плыть, Той и славушку творить. С дней войны, с годины горькой, В тяжкий час земли родной, Не шутя, Василий Тёркин, Подружились мы с тобой. И никто не думал, право, Что с печатного листа Всем придешься ты по нраву, А иным войдешь в сердца. До войны едва в помине Был ты, Тёркин, на Руси: «Тёркин?» — «Кто такой?». А ныне Тёркин — кто такой? — спроси. — Тёркин, как же! — Знаем! — Дорог. — Парень свой, как говорят. — Тёркин — это тот, который На войне лихой солдат, На гулянке гость не лишний, На работе хоть куда… — Жаль, давно его не слышно. — Может, что худое вышло? — Может, с Тёркиным беда? — Может, в лагерь посадили — Нынче Тёркиным нельзя… — В сорок пятом, — говорили, — Что на Запад подался… Где-нибудь сержант в каптерке Вспоминает иногда: — Где теперь Василий Теркин?.. Вот был парень — это да! Или где в углу пивнушки С рукавом пустым солдат Скажет после третьей кружки: — Где ты, Вася — друг и брат? Слух за слухом раздается, Слухи ходят стороной, Правда правдой остается, А молва себе молвой. Нет, товарищи, герою, Столько лямку протащив, Выходить совсем из строя, — Извините! Тёркин жив! Жив-здоров, орел, как прежде. Помирать? — Наоборот. Я теперь в такой надежде — Сталина переживет! Хуже редьки, хуже горькой Стала жизнь в краю родном. Повторяет так же Тёркин! — Перетерпим, перетрем… Снова пот и снова муки, Горечь бедствий и потерь, Много лет прошло в разлуке, Что ж ты делаешь теперь? Боевой мой друг-товарищ! Тень войны кружится вновь, Снова кашу-сечку варишь, В деревнях грызешь морковь. Отдохнуть не привелося, Хоть и згинули враги. Где стучат твои колеса? Где ступают сапоги? Посмотри: народ с рассвета И до ночи запряжён, И зимой, и в грязь, и летом Ту же лямку тянет он. Вся земля — от Подмосковья До Амурского низовья, От Камчатки до Днепровья И на Север сторона — Плачет, политая кровью, Как в Ежова времена! Всё у нас опять отнято: Отвоеванная хата, Завоеванных побед Наша вера на рассвет, Снова хлеб везут куда-то, И без хлеба вновь ребята, Снова мать над сыном тужит, Снова коршун в небе кружит… Праздник близок был, Россия, Каждый с верою глядел… Что же это ты, Василий, Прозевал, недосмотрел? Тёркин курит, смотрит строго, Думой занятый своей, Он прошел войны дорогу, Волги-матушки длинней. Он за Родину в обиде, За народ таит упрек, Много знал и много видел, А победу не сберег. — Мать моя — земля родная, Вся смоленская родня, Ты прости, за что — не знаю, Только ты прости меня. Не терялся в час жестокий На дороге фронтовой, А в родном тылу глубоком Растерялся Тёркин твой. — Мать-земля моя родная, Вся Российская земля, Ты прости, за что — не знаю, Только ты прости меня. Я не знал, что взором горьким Встретишь ты своих ребят… — Что ж ты, брат, Василий Тёркин, Плачешь, вроде? — Виноват…

ДЕНЬ ПОБЕДЫ В МОСКВЕ

День Победы никогда Мы не позабудем, Не сотрут его года, Где мы жить не будем. Над столичною Москвой Лопались ракеты, Оглушали нас пальбой В славный день Победы. Запрудил поток людской Улицы, панели, Барахлишко всей Москвой Новое надели. Целовалася Москва, Пьяная от счастья, Эй, гуляй-пляши, братва, — Кончились ненастья! На углу, среди прохожих Приспособился солдат: И целует всех пригожих Майских девушек подряд. Самокрутка из махорки. Пригляделся: точно, он! — Ты что делаешь тут, Тёркин? Отвечает: — Пригвожден. Поцелуи, точно гвозди — Оторваться не могу, Средство верное от злости К довоенному врагу. Век бы стольких мне красавиц Целовать не привелось… Поцелуями заправясь, Подобреет, может, злость. Воевали не за это, Так хоть что-нибудь урву От Москвы и от победы — Защищал я рядом где-то И красавиц и Москву! — Ты ли это, Вася Тёркин? Весельчак, добряк — и вдруг: В шутках злость и привкус горький… Что с тобою, Тёркин-друг? — Ничего. Не то бывает… Помолчал. Достал кисет — Память роты боевая. Закурил и молвил: — Нет! Не для этого сражался, В обороне загорал, Не для этого старался И Берлин далекий брал, Не для этого был ранен, Раз десяток умирал, Не для этого в страданьях Замерзал и голодал, И товарищей терял! Ради праздника все ждали: Белый будет нынче хлеб! Но и этого не дали, — Как победу, хлеб украли, Дали черный ширпотреб! Что салют? — Завесы вроде Дымовой — атака вслед: Хочет партия в народе Одержать пятьсот побед [1] . За победную гулянку, За ракеты над Москвой Мы заплатим завтра лямкой Над Россией, друг ты мой. День Победы — это дата Разделения труда: Жизнь-жестянка для солдата, А победа, как награда, Опять Сталиным взята!

1

В День Победы — 9 мая 1945 года в Москве салютные выстрелы производились из пятисот орудий.

ПРО МЕЧТЫ О ЛЮБВИ И ОТДЫХЕ

Тёркин — парень он такой, Скажем откровенно: Просто парень он собой Так — обыкновенный, И чтоб знали, чем силен, Скажем откровенно, Красотою наделен Не был он отменной. Не высок, не то, чтоб мал, Но герой-героем: За народ свой воевал И Отчизну отстоял Храбрым смертным боем! Парень верный, парень, словом, Мировой, короче — свой. Был он демобилизован И веселый шел домой. Шел домой легко и браво, По причине по такой, Что махал рукою правой, Как и левою рукой. Хорошо идти, спокойно — Жив остался, невредим Под огнем косым, трехслойным, Под навесным и прямым… Сколько раз в пути привычном, У дорог, в пыли колонн, Был рассеян он частично, А частично истреблен! Но войне отбой, однако, И домой идет вояка. Всё же с каждым переходом, С каждым днем чем ближе к Сторона, откуда родом, Становилась больней. — Мать-земля моя родная, Сторона моя лесная, Приднепровский отчий край, Здравствуй, сына привечай! Мать-земля моя родная, Я твою изведал власть, Как душа моя больная Издали к тебе рвалась! Я загнул такого крюку, Я прошел такую даль, Я видал такую муку, И такую знал печаль. Мать-земля моя родная, Дымный дедовский большак, Я про то не вспоминаю, Не хвалюсь, а только так… Я иду к тебе к востоку, Я тот самый, не иной, Ты взгляни, вздохни глубоко, Встреться наново со мной… Шел и думал — с полустанка Про старушку мать, про дом, Про тот вечер, про гулянку, Где любовь узнает он. И про то, что он достоин… Что теперь понять должны… Дело самое простое — Человек идет с войны. Человек идет с похода, Видел Запад, знает много, Он теперь желает жить, Быть любимым и любить. И, мечтая про вечорку, Шел и думал человек: Угостят друзья махоркой, А он вытащит «Казбек». И как будет папиросой Угощать ребят вокруг, Как на всякие вопросы Отвечать не станет вдруг: Как, мол, что? — Бывало всяко. Трудно всё же? — Как когда. Много раз ходил в атаку? — Приходилось иногда. А девчонки на вечорке Позабудут про ребят, Только слушают девчонки, Как ремни на нем скрипят. И как будет между ними Та, заветная, одна… Что ей скажет, как обнимет, Как зардеется она… Он не знал, какого цвета Будут милые глаза, Ни лица, ни как одета, Ни какие волоса… Но куда же сердцу деться Молодому на пути? Шел солдат домой, и сердце Тихо, таяло в груди. Вдруг сигнал за поворотом — Показался грузовик, Тромозит: — Садись, пехота! Знать, водитель — фронтовик. — Далеко ль? — В деревню Горки. — Ну, порядок — по пути. А ты чей? — Василий Тёркин. — А… А нет ли, брат, махорки? — Есть, конечно, на, крути. Едут, курят. Гроб — дорога: Грузовик то вверх, то вниз. Оба стали понемногу Разговаривать про жизнь… — Я по чистой год как списан, Ранен был… Варшаву брал… Хоть и знал про жизнь из писем, Но такой не ожидал. За баранкой, как на фронте, День и ночь… Как чорт устал… Дотемна в колхозной роте Вкалывает мал и стар. То посев, а то уборка, То копать какой-то ров, То очередная гонка В лес на заготовку дров… Дети матери не видят, Бабы мужа и детей, И в каком бы не был виде, Всё — давай! Давай! Скорей! Укрупненным-то колхозам Укрупнен поставок план… Урожай везут обозы На ссыппункты по ночам. А получку — одну малость Выдают на трудодень, По весне в домах осталось Только пыль, труха да тень. Ну, а нам, что помоложе, Так совсем не жизнь, а кнут! Кто смелей, да кто, как может, В города тайком бегут. Ни одёжи, ни махорки, Ни веселья, ни вечорки, Ни девчат, ни то, чтоб что — Дать на праздник грамм по сто! Нет, товарищ мой хороший, Не за то я воевал… Соберусь и к чорту брошу! Надоело… И устал… Молча слушал Вася Тёркин, Знал, что встретился в пути Со своей судьбой, что горькой Будет доля впереди… И мечты, как дым махорки, С болью таяли в груди. И едва ль уже наш Тёркин, Жизнью тёртый человек, При девчонках на вечорках Помышлял курить «Казбек». Так ли нет — сказать — не знаю, Только вдруг от мысли той Сторона ему родная Показалась сиротой. Сиротинкой, что не видно, На народе, на кругу… Стало так ему обидно, — Рассказать вам не могу.

ВОСПОМИНАНИЕ О ПЕРЕПРАВЕ

— Дело было под Полтавой: Бились мы за переправу… Дважды плавал я тогда… Кому память, кому слава, Кому темная вода — Не осталось и следа. Помню лед и помню воду, Немцы клали наших в ряд… Густо было там народу, Наших стриженых ребят. Хоть и было невпервые, — Не забудется оно — Люди теплые, живые Шли на дно, на дно, на дно… Переправы след кровавый Смыт давно, исчез во мгле, Позабыла власть наш правый Смертный бой не ради славы, Ради жизни на земле. Я тогда всего награды Одну стопку получил, — На войне мы были рады, Не страшились и снаряда, Если глотку промочил. Орден дали комиссару, Что умел поддать нам жару, Так, что лез в огонь и лед Серый, стриженый народ. Комиссар тот — ваш знакомый, Секретарь теперь райкома: На гражданке нас берет В тот же самый переплёт! Чтоб, о доме забывая, От зари и до зари, Чтобы потом обливаясь, Гнули спину косари. Чтоб заем, налог, поставки, План, заданье, встречный дать, Чтоб учет во всём — до травки, Чтоб забыл отца и мать. Чтоб молясь сто раз цитатой Из газет, забыть ребят, Что пошли на дно когда-то За Россию, чтоб назад Не глядел усталый взгляд. Мертвым писем не напишешь На речное дно, Мертвые живых не слышат, Мертвым — всё равно. Но за них моя обида Много тяжелей, Не за то они убиты, Не за слёзы матерей, Не за стоны лагерей. Воевали — обещали: Отдохнем потом, Победили — нам сказали: После отдохнем. Секретарь живет на даче, Орден бережет, Над сынами баба плачет — Снова лиха ждет. Плачь, Россия, плачь слезами, Отдохнуть не привелось, Точат слезы землю-камень, Чтоб пробить ее насквозь. Лейтесь, слезы, лейтесь сами, Больше ночью, меньше днем, Шар земной пробьем слезами И в Америку пройдем.

ПРО БАБУШКУ

— Дело было под Берлином. Встретил бабку с посошком, Шла она дорогой длинной В пестром сборище людском. — Стой, ребята, не годится, Чтобы этак с посошком Шла домой из-за границы Мать солдатская пешком. Нет, родная, по порядку Дай нам делать, не мешай! Перво-наперво лошадку С полной сбруей получай. Получай экипировку, Ноги ковриком укрой, А еще тебе коровку Вместе с приданной овцой. В путь-дорогу чайник с кружкой, Да ведерко про запас, Да перинку, да подушку, — Немцу в тягость, нам как раз… — Ни к чему. Куда, родные? А ребята — нужды нет — Волокут часы стенные И ведут велосипед. — Ну, прощай. Счастливо ехать! Что-то силится сказать, И закашлялась от смеха, Головой качает мать. — Как же, детки, путь не близкий, Вдруг задержат где меня: Ни записки, ни расписки Не имею на коня. — Ты об этом не печалься, Поезжай и поезжай, — Что касается начальства, — Ты на них теперь начхай. Поезжай, кати, как с горки, А случится что-нибудь, То скажи, не позабудь, Мол, снабдил Василий Тёркин — И тебе свободен путь. Будем живы, в Заднепровье Завернем на пироги. — Дай Господь тебе здоровья И от пули сбереги… — Очень были мы довольны Этим случаем и днем, — Пограничный пункт контрольный, Пропусти ее с конем! Мне недавно в Заднепровье Выпал случай побывать, Вспомнил бабушки здоровье И решил к ней крюку дать. Отыскал колхоз «Победу», Отыскал я избача, Так и так, мол, бабка где тут, Что в Берлине повстречал? Тары-бары, растабары, — Мне избач и говорит (С костылем, совсем не старый, Видно, с фронта инвалид): — Вижу, парень ты бывалый, Боевой солдат, видать, Только как-бы мать не стала Тебя с хаты в шею гнать! Помнит все твои подарки, Ох, как помнит — не забыть, Только как бы она палкой Нас не вздумала крестить! Пост контрольный, пограничный Задержал ее с конем, Допросил начальник лично — Понимаешь сам, о чем… Ничего, кабы отняли — Ей не жалко барахла… В лагерях пять лет держали, — Еле-еле отошла! — Вот она какая штука, Славно мать ты наградил… Мы прошли войны науку, А наука впереди! «Вот те, думаю, заехал!» А как к хате подошли, То совсем сробел и сдрейфил, Откатило от души. Но, на наше удивленье, Лаской встретила она, Выставила угощенье — Даже баночку варенья, Даже чарочку вина. Угостила, рядом стала Земляку-бойцу под стать, Деревенская, простая Наша труженица-мать. Мать святой извечной силы, Из безвестных матерей, Что в труде неизносимы И в любой беде своей. Что судьбою, повторенной На земле сто раз подряд, И растят в любви бессонной, И теряют нас, солдат. И живут и рук не сложат, Не сомкнут своих очей, Коль нужны еще, быть может, Внукам, вместо сыновей. — Вот что я скажу, ребята, Правду матери скажу: И какие ж вы, солдаты, Дураки, как погляжу! Воевали, умирали, Я звалась у немцев «ост», Столько горя мы узнали, А оружие как сдали — Всё пошло коту под хвост! Пусть же будет вам наукой: Не умели воевать; Не умели ружья руки Крепко-накрепко держать. Но когда наступят даты — Новых войн прочтут приказ, Вспомните меня, солдаты, Материнский мой наказ!

ПРО СОЛДАТА СИРОТУ

Был земляк не стар, не молод, Но с войны пришел седой, Не такой уже веселый, А скорей и вовсе злой. Даже в годы, когда драпал, Бодрый дух всегда берег, Повторял: «Вперед на запад!», Продвигаясь на восток. В общем, битый, тертый, жженый, Раной меченый двойной, Даже трижды награжденный, Возвратился он домой. Возвратился, как другие, Всю войну о том мечтал, Только что-то он России Сразу будто не признал. Оглянулся он на Запад, Головой поник седой: Край родной, за что ж ты заперт За железною стеной? Нет, казалось, такой силы, Русской, собственной, своей. Но опять стоит Россия У кремлевских у дверей. Срок иной, иные даты, Мысли были не легки… Вышли, встретили солдата Оборванцы земляки. Вышли молча, не спросили Ни о чем… Стоит не свой. Только бабы голосили У соседа за стеной. — Всю родню арестовали В дни, когда ты брал Берлин… — Вот за что вы воевали, — Шопотом сказал один. — Воевали — обещали Волю дать, а дали вот… — За народ вы воевали, Вышло всё наоборот… Был солдат слуга народа, С честью думал доложить: Воевал четыре года, Воротился из похода, А теперь желаю жить. Дом родной, жена и дети, Брат, сестра, отец и мать — Всё погибло и на свете Некому тебе писать. На земле всего дороже, Коль имеешь про запас То окно, куда ты можешь Постучаться в некий час. На походах, заграницей, В чужедальной стороне Ах, как бережно хранится Боль-мечта о том окне! А у нашего солдата, Хоть войне давно отбой, Ни окошка нет, ни хаты, Ни хозяйки, хоть женатый, Ни сынка, а был, ребята, — Рисовал дома с трубой. И бездомный, и безродный, Придавив зубами стон, Земляков ел суп холодный После всех и плакал он. Ел за домом, у канавы, С горькой, детской дрожью рта, Плакал, сидя с ложкой в правой, С хлебом в левой — сирота. Плакал, может быть, о сыне, О жене, о чем другом, О себе, что знал: отныне Плакать некому о нем. Должен был солдат и в горе Закусить и отдохнуть, Потому, друзья, что вскоре Ждал его далекий путь. Путь далекий — до болота, До лесной глуши лежал: Там в лесу остался кто-то, Мстил властям и друга ждал. Грозен счет, страшна расплата За милльоны душ и тел, Уплати — и дело свято, И вдобавок за солдата, Что в войну осиротел!

ПРО ИНВАЛИДА И МИЛИЦИОНЕРА

Дело было на базаре — Инвалид безногий пел: Про войну, и про пожары, Про товарищей удел. На груди его медали За Москву и за Берлин… Люди слушали, вздыхали, Милостыню подавали, Кто полтинник, кто алтын. Над медалями солдатский Орден Славы боевой… Люд рабочий, люд крестьянский Слушал горестно его. И глядели, и вздыхали За безногих, за больных, Бабы слезы вытирали И, жалея, вспоминали Про сынов, мужей своих. Оборвалась песня сразу — Грозный окрик: — Разойдись! Ты опять завел, зараза, Агитацию на жизнь! И толкая в хвост и в гриву, К инвалиду сквозь толпу Пробирался мент по виду — Боров с звездочкой на лбу. — Тоже ж мне нашелся Тёркин! И, схватив, как ломовик, Он порвал у гимнастерки Выгоревший воротник. Отшвырнул ногою шапку, Чтоб рассыпались гроши, Инвалида взял в охапку — — Разойдись! — и потащил. Кто был рядом, те слыхали Жалобный калеки стон, Кто был рядом, те видали Боль-слезу в глазах — за что? И тащил калеку боров, Как мешок крупы какой, Ни протеста, ни укора Не раздалось над толпой. Расступались для проходу, Провожали позади… Мент тащил, крича народу: — Разойдись и осади! И никто не смел, казалось, Заступиться, подойти, Только вдруг в толпе раздалось: — Эй, приятель, погоди. Видит мент: стоит какой-то, Не дает ему пройти, — — Осади! — Да ты постой-ка, Раньше парня отпусти. В жизни часто так бывает: Мент опешил — кто такой? Инвалида выпускает, И калека за толпой В миг исчез, как за волной. Но опомнясь, свирепеет Боров-мент: за пистолет, Только парень был смелее — Раз ногой — нагана нет! — А, ты так! — и парню в челюсть, Так, что челюсть подалась, Тот пригнулся и, не целясь, Хряснул мента промеж глаз. Мент был сытый, береженный, Дармовым добром кормленный, На измученной земле Отоспавшийся в тепле. Сдачу дал рукой в перчатке, Сам уверен, не кричит, Парень знал, что в этой схватке Он слабей: не те харчи. И опять схватились с жаром, Об ином уже не речь, — Ладит парень от ударов Хоть бы зубы уберечь. Но покуда парень зубы, Сколько мог, свои берег, Двинул мент его, как дубом, Да не в зубы, а под вздох. Охнул парень: плохо дело, Плохо, думает боец, Хорошо, что легок телом — Отлетел, а то б — конец… Устоял — а сам с испугу Но такого дал леща, Так, что собственную руку Чуть не вырвал из плеча. Чорт с ней! Рад, что не промазал. Кулаки ведут свой счет, Мент глядит и правым глазом Наблюденья не ведет. Двое топчутся по кругу, Словно пара на лугу, И глядят в глаза друг другу: Зверю — зверь и враг — врагу. Драка — драка, не игрушка: Хоть огнем горит лицо, Но и мент уж красной юшкой Разукрашен под яйцо. Бьются двое на базаре, Загорожены толпой, Чтоб никто не видел пары, Чтоб никто не видел парня, Парня с русой головой. Парня в старой гимнастерке, Кто такой — никто не знал, Только дед один в опорках Вспомнил вдруг: — Да это ж Тёркин! Ванькин сын! Вот это дал! Как на древнем поле боя, Грудь на грудь, что щит на щит, Вместо тысяч бьются двое, Словно схватка всё решит. Бьется Тёркин, бьется бравый, Так, что пыль идет горой, То народ и власть-держава Словно спор решают свой. Бьется Тёркин, бьется бравый, Так, как бился на войне, И уже рукою правой Он владеет не вполне. Кость гудит от раны старой, И ему, чтоб крепче бить, Чтобы слева класть удары, Хорошо б левшою быть. Кровь из носа, но однако, В самый жар вступает драка. Мент — он горд, и Тёркин горд; Тот — за власть, тот — за народ. — Бей, не милуй. Зубы стисну, А убьешь, так и потом На тебе, как клещ, повисну, Мертвый буду на живом. Добрым людям люди рады, Ну, а ты другим силён: Бить калеку — твой порядок? Нам хомут — тебе закон? Кто ж ты есть? На фронт — так нету, Молодец среди овец, Человек по всем приметам, — Человек ты? Нет. Подлец. За калеку и за этот Замордованный народ… Ах, ты вот как! Бить кастетом?! Ну, держись, собачий рот! Драка всякая близка мне, — Злость и боль собрав в кулак, Подхватив ближайший камень, Тёркин мента — с левой — шмяк! Тот шатнулся и обмяк… Тёркин ворот нараспашку, Дышит трудно, дышит тяжко. В страхе шепчут земляки: — Пропадешь! Давай беги! Окружили инвалиды: — Будь спокоен, корешок, Не такие знали виды… Дуй за нами. Хорошо!