В другом отделении все пациенты лежали на кроватях, укрытых герметичными пластиковыми тентами. Одна из смутно видневшихся сквозь пластик фигур сидела, ее голова поворачивалась следом за нами. Перед двустворчатой дверью с табличкой «КОМА» санитар замедлил шаг, взглянул на меня и ободряюще улыбнулся. Затем мы вошли в дверь.

В глухой, без единого окна, коридор выходили двери двенадцати палат, по шесть с каждой стороны. Свет здесь был приглушенный, на полу лежала ковровая дорожка.

— У вас есть хоть какие-нибудь воспоминания об этом месте? — негромко спросил санитар.

— Пожалуй, что да, но только очень смутные. Оно… оно производит знакомое впечатление.

— Продолжайте.

Я глубоко вдохнул носом.

— Здесь знакомый запах,цветы, которые приносят пациентам. А еще… пыль или… — Я вдруг вспомнил, как резало мне глаза, когда я лег на кровать у себя дома. — Пыльца.

Я прошел чуть вперед и заглянул в первую направо дверь. Там освещение было поярче. Единственная пациентка лежала на боку. К ней не было присоединено никаких проводов и приборов, все выглядело очень мирно — лежит себе женщина и спит.

В палате налево, куда я заглянул через другую открытую дверь, все обстояло совершенно иначе. Пациент, мужчина лет двадцати пяти — тридцати, полусидел, опираясь спиной на гору подушек. Его челюсть отвисла, взгляд блуждал по палате.

— Тяжелая кома, — прошептал санитар, заметив выражение моего лица, — очень мучительная для близких и родственников.

— Он в сознании?

— Нет.

Вглядевшись внимательнее, я увидел, что взгляд жутковатого пациента не сфокусирован и блуждает совершенно бесцельно, раз за разом по одному и тому же пути.

— Он ничего не видит, — шепнул я санитару.

— При сканировании его мозг не проявляет почти никакой активности. Что и отличает этого пациента от нее. — Санитар махнул рукой в сторону спящей женщины. — И от вас, — добавил он и снова пошел вперед.

В дальнем конце коридора санитар остановился перед закрытой дверью, повернулся ко мне и сказал:

— Это ваша палата.

— Я буду здесь лежать? — спросил я.

— Вы здесь лежите, — сказал санитар и жестом пригласил меня внутрь.

Вот так оно бывает во сне. В одно мгновение я открыл дверь палаты и увидел на кровати себя.

Я лежал на кровати. Моя голова и грудь снова пестрели обильными кровоподтеками. Мои губы были рассечены, вокруг закрытых глаз набрякли желто-багровые круги. Вокруг моей шеи был застегнут жесткий поддерживающий ошейник.

Цветы на моем столике заметно подвяли. Одна из головок и вообще отвалилась; сперва она упала на мою подушку и только потом скатилась на пол. Это было понятно по оранжевой пыльце на нижнем углу наволочки.

А уже в следующее мгновение я лежал на кровати. Я лежал на кровати, и ко мне подходил санитар.

Санитар сел рядом со мной.

— Карл, —сказал он, — вы меня слышите?

— Да, — сказал я, но мои губы не пошевелились.

— Карл, вы меня слышите?

Он говорил громко, но спокойно. Примерно так, как говорят с глуховатыми.

— Да. — Мой голос звучал не менее ясно и отчетливо, чем голос санитара. — Да, я вас слышу.

Ясно и отчетливо, но лишь внутри моей головы.

Санитар взял меня за руку. Пальцы у него были теплые, сухие и, похоже, сильные.

— Карл, если вы меня слышите, сожмите, пожалуйста, мою руку. Вы можете это сделать? Сожмите как можно сильнее.

— Хорошо, — сказал я.

— Карл, вы можете сжать мою руку?

— Я уже сжимаю.

— Старайтесь изо всех сил.

— Я так и делаю.

— Ну ладно, Карл.

Санитар выпустил мою руку, и она вяло, словно неживая, упала на кровать.

— Ну ладно, Карл, —повторил он более тихим голосом. Больше для себя, чем для меня. — Завтра мы снова попробуем.

Вот так оно бывает во сне.

А затем я проснулся, не впервые за этот сон.

Я сидел на кровати с распахнутым словно в крике ртом, я сплошь промок от пота, точно так же как и в тот, другой раз промок от крови.