Шрифт:
Песнь двадцать девятая
Лемминкяйнен отправляется на парусной лодке за море и благополучно прибывает на остров, с. 1–78. — Он там слишком смело ведет себя со всем женским населением, и рассерженные мужчины решают убить его, с. 79–290. — Лемминкяйнен пускается в бегство и покидает остров, как к своему большому огорчению, так и к огорчению девиц, с. 291–404. — Сильная буря на море разбивает корабль Лемминкяйнена, но сам он спасается, добравшись вплавь до берега, где ему дают новую лодку, и на ней он прибывает к родным берегам, с. 405–452. — Найдя сожженным свой дом и опустошенной всю округу, он плачет и сокрушается, предполагая, что убита и его мать, с. 453–514. — Однако оказывается, что мать жива, поселилась на новом месте, в глухой корбе, где Лемминкяйнен, к своей великой радости, и находит ее, с. 515–546. — Мать рассказывает, как люди Похьелы напали и сожгли дотла все дома. Лемминкяйнен обещает построить новые, еще лучше прежних, и отомстить Похьеле за причиненные страдания. Он рассказывает матери о своей прежней веселой жизни на острове, где он прятался, с. 547–602.
Вот беспечный Лемминкяйнен, сам красавец Кавкомьели, взял еды в мешок дорожный, масла летнего — в масленку, 5 взял он масла на год целый, на второй — набрал свинины. Вот он прятаться пустился, бросился искать укрытья. Так сказал он, так промолвил: 10 «Убываю, убегаю, на три лета удаляюсь, на пять лет иду в укрытье. Пусть сожрут всю землю черви, пролежат все рощи рыси, 15 вытопчут поля олени, гуси обживут кулиги [182] . Матушка, прощай, родная! Как народ нагрянет Похьи, края темного орава, 20 головы моей запросит, ты скажи: давно уж отбыл, сразу же ушел из дому, как подсеку подготовил, где уже снята и жатва.» 25 Лодку на воду поставил, на волну спустил кораблик со стальных катков для лодки, с медных стапелей для судна. Паруса на мачте поднял, 30 полотняные расправил, на корме уселся лодки, примостился на сиденье, опираясь на правило, на могучее кормило. 35 Так сказал он, так промолвил, произнес такое слово: «Надувай мой парус, ветер, суховей, гони кораблик! Пусть несется струг сосновый, 40 мчится мяндовая лодка на пустой, безмолвный остров, безымянный мыс туманный!» Ветер лодочку качает, вдаль подталкивают волны 45 по широким водам ясным, по открытому пространству. Так два месяца качает, колыхает третий месяц. На мыске сидели девы, 50 у морской равнины синей. Все смотрели, все глядели, с моря взоров не сводили. Та ждала родного брата, эта — батюшку родного. 55 Пуще всех ждала девица, та, что жениха встречала. Кавко был далеко виден, лодка Кавко — даже дальше: словно облако большое 60 между небом и водою. Девы острова гадают, девы мыса размышляют: «Что-то странное на море, необычное — на волнах. 65 Если ты корабль знакомый, лодка парусная — наша, повернись к родному дому, носом — к островным причалам, чтоб мы новости узнали, 70 с берегов далеких вести, в мире ли живут поморы иль страдают от гонений». Ветры парус раздували, волны моря лодку гнали. 75 Вот беспечный Лемминкяйнен лодку к берегу причалил, подогнал корабль свой к луде, к краю острова чужого. Так сказал, когда причалил, 80 так спросил, едва лишь прибыл: «Здесь на острове найдется ль, есть ли тут земли полоска, чтобы челн поднять на сушу, чтобы лодку опрокинуть?» 85 Девы острова сказали, молвили красотки мыса: «Здесь, на острове, найдется, сыщется земли полоска, чтобы челн поднять на сушу, 90 чтобы лодку опрокинуть: гавани у нас просторны, стапелями берег полон, приходи хоть с сотней лодок, с тысячей челнов являйся». 95 Тут беспечный Лемминкяйнен лодку вытянул на сушу, на катки корабль поставил, сам сказал слова такие: «Здесь на острове найдется ль, 100 есть ли тут земли полоска, чтобы слабый муж укрылся, малосильный схоронился, спрятался от шума битвы, грохота мечей могучих?» 105 Девы острова сказали, молвили красотки мыса: «Здесь, на острове, найдется, сыщется земли полоска, чтобы слабый муж укрылся, 110 малосильный схоронился. Есть тут крепости большие, есть просторные подворья, хоть бы сто пришло героев, хоть бы тысяча явилась». 115 Тут беспечный Лемминкяйнен слово молвил, так заметил: «Здесь, на острове, найдется ль, есть ли тут земли полоска, березняк хотя бы малый 120 иль другой земли немного, чтоб подсеку подготовить, сделать добрую новину?» Девы острова сказали, молвили красотки мыса: 125 «Не найдется в этом крае, нету здесь такого места, чтобы лечь хотя б на спину, или ржи посеять меру, чтоб подсеку подготовить, 130 сделать добрую новину: поделен на клинья остров, на полоски мыс нарезан, каждый клин на жребий выдан каждый луг в суде оспорен». 135 Так промолвил Лемминкяйнен, так спросил красивый Кавко: «Здесь, на острове, найдется ль, есть ли тут земли полоска, где б свои пропеть напевы, 140 длинные исполнить песни. На устах слова уж тают, на язык приходят сами». Девы острова сказали, молвили красотки мыса: 145 «Здесь на острове найдется, сыщется земли полоска, где споешь свои нам песни, лучшие свои напевы, рощи есть для хороводов, 150 есть поляны для веселья». Тут беспечный Лемминкяйнен чародействовать принялся: во дворы напел рябины, у домов дубы поставил, 155 ветви ровные на дубе, желудь на любой из веток, с золотым колечком каждый, на любом кольце кукушка. Лишь кукушка закукует, 160 брызнет золото из зева, медь польется с подбородка, серебро из клюва птицы на серебряный пригорок, золотое возвышенье. 165 Распевает Лемминкяйнен, распевает, заклинает: жемчугом песчинки сделал, каждый камешек — блестящим, сделал красными деревья, 170 золотистыми — цветочки. Распевает Лемминкяйнен, средь двора напел колодец, сверху — крышку золотую, ковшик золотой — на крышку, 175 чтобы братья пили воду, чтобы сестры умывались. На лугу напел озерко, на озерко — синих уток, златобровых, сребролобых, 180 меднопалых, меднолапых. Девы Сари изумлялись, молодые восхищались Лемминкяйнена заклятьям, волхвованиям героя. 185 Молвил славный Лемминкяйнен, так сказал красивый Кавко: «Спел бы песню и получше, покрасивей бы исполнил, если бы я пел под крышей, 190 за столом сидел широким. Коль избы мне не предложат, в доме не дадут мне места, унесу слова в чащобу, песни вывалю в кустарник». 195 Девы острова сказали, молвили красотки мыса: «Есть изба у нас для гостя, для тебя найдется место — принести слова со стужи, 200 с улицы доставить песни». Вот беспечный Лемминкяйнен, сразу, как вошел в жилище, кружки создал заклинаньем на конце стола большого, 205 кружки, налитые пивом, медом полные кувшины, миски доверху со снедью, чаши до краев с едою: вволю было в кружках пива, 210 меда доброго — в кувшинах, про запас для гостя — масла, да к тому же и свинины, чтоб наелся Лемминкяйнен, насладился Кавкомьели. 215 Только Кавко — слишком гордый: ни за что он есть не станет без ножа, без золотого, что с серебряною ручкой. Нож из золота он создал, 220 нож с серебряною ручкой. Вот насытился, наелся, пива доброго напился. Стал беспечный Лемминкяйнен заходить во все деревни, 225 веселиться в хороводах, в играх девушек красивых. Голову лишь повернет он — уж его целуют в губы, руку лишь слегка протянет, 230 хлопают по ней ладошкой. По ночам ходил к девицам, в темноте ночной — к красоткам. Не было такой деревни, что без десяти подворий, 235 не было такого дома, что без десяти красавиц, не было такой девицы, матери любимой дочки, с кем бы рядом не ложился, 240 чьей руки не утомил бы. Тысячу невест познал он, целых сотню вдов утешил. Не сыскать и двух в десятке, даже в сотне — трех красавиц, 245 чтоб с девицей не сошелся, с вдовушкою не обнялся. Так беспечный Лемминкяйнен поживал себе тихонько, так провел три лета целых 250 в тех больших селеньях Сари. Всех порадовал красавиц, всех он вдовушек утешил, лишь одну не приголубил деву старую, бедняжку, 255 в той избе на длинном мысе, в том селении десятом. Он хотел уже вернуться, в край родимый возвратиться, дева старая явилась, 260 молвила слова такие: «Милый Кавко, муж красивый! Если ты меня обидишь, на пути обратном к дому наведу твой челн на камни». 265 С петухами не проснулся, не поднялся с птицей ранней, чтобы женщину потешить, деву старую уважить. Вот однажды днем прекрасным, 270 вечером одним чудесным встать до петухов поклялся, до того как месяц встанет. Встал же и того пораньше, до обещанного срока. 275 Вот уже и в путь пустился, пошагал через деревни, чтобы женщину утешить, деву старую уважить. Пробираясь среди ночи, 280 проходя через деревни к той избе на длинном мысе, в ту десятую деревню, не видал двора такого, чтоб три дома не стояло, 285 не видал такого дома, чтоб три мужа в нем не жило, не видал такого мужа, кто бы не точил секиры, не вострил меча стального 290 на погибель Кавкомьели. Вот беспечный Лемминкяйнен слово молвил, так заметил: «Вот уже и солнце встало, милое взошло светило, 295 на мою погибель встало, невезучему — на горе. Разве только Лемпо спрячет, под своим плащом укроет, утаит под покрывалом, 300 под своей спасет накидкой одного, коль сто насядет, тысяча мужей нагрянет. Многих он еще не обнял, обнятых не приголубил. 305 Вот уже бежит к причалу, к своему челну стремится: лодку в пепел превратили, искры по ветру пустили. Понял: гибель подступает, 310 день его приходит черный. Строить стал другую лодку, новый челн тесать принялся. Только теса не хватало, досок не было для лодки. 315 Раздобыл немного теса, приобрел маленько досок: пять обломков веретенца, целых шесть осколков шпульки. Лодочку другую сделал, 320 новенький челнок построил, лодку создал чародейством, сбил на стапеле заклятий. Раз ударил — борт родился, два ударил — вырос новый, 325 третий раз еще ударил — лодка полностью готова. Лодку на воду поставил, на волну спустил кораблик. Слово молвил, так заметил, 330 высказал слова такие: «Пузырем плыви по морю, по волнам скользи кувшинкой. Дай, орел, мне, дай мне, ворон, три и два пера для лодки, 335 укрепить челна плавучесть, высоты бортам прибавить!» Вот проходит он на судно, на корму челна садится, опечаленный, понурый, 340 в шлеме, сдвинутом на брови: не бывать уже ночами, больше днем не веселиться в играх девушек прекрасных, в хороводе длиннокосых. 345 Так промолвил Лемминкяйнен, так сказал красивый Кавко: «Время парню отправляться, уходить пора настала от девичьих хороводов, 350 игрищ девушек прекрасных. Как отсюда я отбуду, как покину эти избы, радость кончится девичья, щебетанье прекратится 355 в этих избах никудышных, на подворьях горемычных». Вот уж плакали девицы, девы острова вздыхали: «Почему бежишь ты, Кавко, 360 женихам жених, уходишь, или девы здесь святоши, или жен тебе здесь мало?» Молвил славный Лемминкяйнен, так сказал красивый Кавко: 365 «Девы вовсе не святоши, жен услужливых хватает! Мог иметь хоть сотню женщин, молодых девиц — хоть тыщу. Потому ушел я, Кавко, 370 потому, жених, уехал, что соскучился по дому, по земле своей родимой, по домашней земляничке, по малинникам знакомым, 375 девушкам земли родимой, курочкам двора родного». Тут беспечный Лемминкяйнен свой корабль выводит в море. Дунул ветер, лодку стронул, 380 вал нахлынул, лодку двинул на хребет просторов синих, на открытое пространство. Девушки сидят у моря, на камнях прибрежных плачут, 385 девы острова рыдают, жалуются, золотые. Долго девушки рыдали, девы мыса горевали, был покуда виден парус, 390 сталь уключины сверкала. Не о парусе тужили, не о мачте тосковали — о сидевшем возле мачты, о поднявшем этот парус. 395 Лемминкяйнен также плакал, сильно плакал, убивался, был покуда виден остров, вдалеке холмы синели. Не об острове он плакал, 400 горевал не о пригорках: плакал по девицам нежным, по голубкам на пригорках. Вот беспечный Лемминкяйнен по морским плывет просторам. 405 День — в пути, другой — в дороге, вот на третий день однажды поднялся могучий ветер, возмутился край небесный, зашумел северо-запад, 410 загудел восточный ветер, борт сорвал, другой отринул, лодку вовсе опрокинул. Сам беспечный Лемминкяйнен угодил из лодки в воду, 415 пальцами грести принялся, молотить в воде ногами. Плыл и день, и два по морю, греб руками, бил ногами, увидал на небе тучку, 420 облачко — у края моря. Вот оно землею стало, тучка мысом обернулась. Он поднялся в дом на мысе, за стряпней застал хозяйку, 425 за катаньем теста — дочек: «Ой ты, славная хозяйка! Если бы ты только знала, как я голоден, бедняжка, ты б в амбар пустилась вихрем, 430 понеслась за пивом в погреб, принесла бы кружку пива, прихватила бы свинины, бросила б на сковородку, сверху масла положила, 435 чтобы муж поел голодный, жажду утолил усталый. Плыл я дни и плыл я ночи по волнам морских просторов, были ветры лишь опорой, 440 волны были мне поддержкой». Эта славная хозяйка кинулась в амбар на горке, набрала в кладовке масла, прихватила и свинины, 445 бросила на сковородку, чтобы муж поел голодный, принесла для гостя пива, чтобы утолил он жажду. Новый челн дала герою, 450 свой корабль почти готовый: пусть плывет в края родные, пусть на родину вернется. Вот беспечный Лемминкяйнен, в край родимый возвратившись, 455 берега узнал родные, все проливы, все заливы, старые узнал причалы, прежние свои тропинки, все узнал на взгорьях сосны, 460 на холмах родимых — ели, лишь узнать не может места, где родные были стены. Там, где дом стоял когда-то, стал черемушник на горке, 465 на холме — лесок сосновый, можжевельник — у колодца. Так промолвил Лемминкяйнен, так сказал красивый Кавко: «Вот дубрава, где я бегал, 470 скалы, по которым прыгал, вот поляна, где резвился, вот межа, где кувыркался. Дом родной куда ж девался, где изба с красивой кровлей? 475 Дом сожжен дотла, до пепла, пепел по ветру развеян!» Вот тогда герой заплакал. Плакал день, другой проплакал, не по дому, бедный, плакал, 480 горевал не по амбарам, по родительнице плакал, хлопотавшей в тех амбарах. В небе птицу он увидел, в воздухе орла заметил, 485 стал выведывать у птицы: «Ты, орел мой, птица неба, не сумеешь ли ответить, где теперь моя родная, выносившая сыночка, 490 выкормившая героя?» Ничего орел не помнит, глупая не знает птица. Знает, будто бы скончалась, ворон помнит, что погибла, 495 что мечом ее сразили, что секирой порубили. Так промолвил Лемминкяйнен, так сказал красивый Кавко: «Мать, красавица родная, 500 милая моя пестунья, ты уже ушла, родная, милая, уже угасла, ты уже землею стала, над тобою вырос ельник, 505 встал на пятках можжевельник, поднялся ивняк меж пальцев. Тем я вызвал месть, бедняга, заслужил расплату, жалкий, что померился мечами, 510 что пришел с клинком красивым на дворы далекой Похьи, на поляны Пиментолы, на беду родному роду, матушке своей на гибель!» 515 Повернулся, осмотрелся, чей-то след едва был виден: чуть трава ногой примята, сломан стебель вересковый. Начал он искать дорогу, 520 стал разыскивать тропинку, повела тропа в лесочек, стежка в чащу поманила. Вот прошел версту, другую, одолел пути немного, 525 в чащу темную заходит, в пазуху могучей корбы. Баню тайную увидел, потаенный домик в чаще, между двух больших утесов, 530 среди трех дремучих елей, там родную мать увидел, добрую свою пестунью. Тут беспечный Лемминкяйнен оживился, ободрился, 535 вымолвил слова такие, произнес такие речи: «Ой ты, милая пестунья, ты, кормилица родная! Ты еще жива, родная, 540 старшая моя, здорова? Думал я, что ты угасла, навсегда уже исчезла, от меча навек погибла, от копья лишилась жизни! 545 Я глаза свои проплакал, весь осунулся от горя». Мать приветливо сказала: «Я еще жива покуда, хоть пришлось спасаться бегством 550 от гонителей коварных, чтоб укрыться в этих дебрях, в пазухе могучей корбы. Похьела пришла войною, в драку ринулась орава, 555 на тебя напасть хотела, на несчастного героя: все дома дотла спалила, все дворы с землей сравняла». Молвил славный Лемминкяйнен: 560 «Ой ты, матушка родная, не горюй теперь об этом, не горюй и не печалься, новые дома поставим, выстроим получше прежних. 565 Похьелу возьмем войною, изведем народ бесовский». Мать ему тогда сказала, так промолвила родная: «Долго пропадал сыночек, 570 долго пребывал, мой Кавко, в неродных краях и землях, у чужих дверей далеких, там на мысе безымянном, там на острове безвестном». 575 Так промолвил Лемминкяйнен, так сказал красивый Кавко: «Было там совсем неплохо, пребывать приятно было, красной медью бор светился, 580 медью — бор, земля — лазурью, серебром блестели ветви, золотом — цветущий вереск. Были там холмы из меда, из яиц куриных — скалы. 585 Медом елки истекали, молоком — сухие сосны, маслом — в изгородях жерди, пивом — колья у заборов. Было там совсем неплохо, 590 пребывать приятно было. Жизнь лишь тем была неважной, странным было пребыванье, что за девушек боялись, за бездельниц опасались, 595 за своих дурных толстушек, колобочков непутевых, думали, что обижаю, по ночам их навещаю. Я же девушек дичился, 600 Похьи дочерей боялся, как свиней боятся волки, куриц ястребы страшатся».182
Кулига — поле или небольшая поляна, полученная в результате вырубки деревьев и часто — их сжигания (см. Подсека (пожог)). Здесь речь идет о кулигах, лесных полянах, поскольку это результат преобладавшего подсечного земледелия.
Песнь тридцатая
Лемминкяйнен отправляется на корабле вместе со своим старым соратником Тьерой воевать против Похьелы, с. 1–122. — Хозяйка Похьелы посылает навстречу им сильный холод, который замораживает корабль во льдах среди моря. Заморозил бы он на корабле и самих героев, если бы Лемминкяйнен не заставил его своими мощными заклятьями отступиться, с. 123–316. — Лемминкяйнен со своим товарищем добирается по льду до берега, долго бредет в плачевном состоянии по глухомани, пока, наконец, не попадает в родные края, с. 317–500.
Юный Ахти, сын любимый, сам беспечный Лемминкяйнен, как-то рано, на рассвете, как-то в утреннюю пору 5 к лодочным пошел причалам, прямо к бухтам корабельным. Плакал там челнок сосновый, струг с железными крюками: «Для чего же был я сделан, 10 вытесан с какою целью? Ахти на войну не ходит, шесть и десять лет не ездит, хоть и серебра хотел бы, хоть и золота желал бы». 15 Тут беспечный Лемминкяйнен бьет по борту рукавицей, вышитой своей дельницей, говорит слова такие: «Не горюй, челнок сосновый, 20 не печалься, борт высокий. На войне ты побываешь, попадешь на поле брани: наберешь гребцов на лавки, день лишь завтрашний минует». 25 К матери приходит в избу, говорит слова такие: «Ты ведь, мать, не станешь плакать, сетовать, моя родная, коль куда-нибудь отправлюсь, 30 коль пойду на поле брани, — мысль на ум пришла такая, дума в голову закралась: Похьелы народ повергнуть, наказать мужей коварных». 35 Мать противиться пыталась, сына остеречь хотела: «Не ходи, мой сын родимый, на войну с коварной Похьей! Там найдешь свою погибель, 40 там кончину повстречаешь». Что для Ахти уговоры! Все-таки надумал ехать, в путь отправиться решился. Слово молвил, так заметил: 45 «Где найду еще героя, воина с мечом отменным, чтоб у Ахти был помощник, был у сильного соратник. Тьера мужеством известен, 50 Кура битвами прославлен. Вот где я возьму героя, воина с мечом отменным, чтоб у Ахти был помощник, был у сильного соратник». 55 Пошагал он по деревне, по дороге — к дому Тьеры. Так сказал, придя на место, так промолвил, объявившись: «Дорогой приятель Тьера, 60 друг единственный сердечный! Вспомни времена былые, годы нашей прежней жизни, как с тобой ходили прежде на поля больших сражений. 65 Не было такой деревни, что без десяти подворий, не было такого дома, что без десяти героев, не было такого мужа, 70 не было того героя, чтоб его мы не сразили, чтоб вдвоем не одолели». Под окном отец трудился, древко для копья готовил, 75 мать в амбаре на пороге маслобойкой громыхала, братья у ворот возились, сани братья мастерили, на конце мостков сестрицы 80 ткань суконную катали. Под окном отец промолвил, так сказала мать с порога, изрекли в воротах братья, на конце мостков — сестрицы: 85 «На войну не время Тьере, пике Тьеры — не до битвы! Уговором связан Тьера, вековечным соглашеньем: Тьера только что женился, 90 взял хозяйку молодую, не успел соски пощупать, утомить девичьи груди». Услыхал на печке Тьера, Кура — на краю лежанки: 95 на печи обул он ногу, на конце скамьи — другую, опоясался в воротах, ядом змея окропился, подхватил свой верный дротик, 100 дротик не из самых длинных, не из самых и коротких. Было то копье из средних: на конце стоит жеребчик, конь качается на пике, 105 воет волк на сочлененье, рявкает медведь косматый. Повертел, пощупал дротик, покрутил, потрогал пику: в луг вонзил копье на сажень, 110 вбил в суглинистую пожню, где клочка травы не видно, нет и кочки ни единой. Уложил свой дротик Тьера в лодке между копий Ахти, 115 так подался в путь-дорогу, стал соратником героя. Тут уж Ахти Сарелайнен свой челнок столкнул на воду — лодка, как змея, скользнула, 120 как в сухой траве гадюка. Он повел корабль на север, в море Похьелы направил. Вот тогда хозяйка Похьи лютый холод напустила, 125 стужу навела на море, на морской простор открытый. Так сама проговорила, так сказала, повелела: «О, Мороз, сынок мой меньший, 130 выращенный мной красавец! Поспешай, куда направлю, мчи, куда я надоумлю! Заморозь на море лодку, Лемминкяйнена кораблик 135 посреди хребта морского, на морском просторе вольном! Заморозь и морехода, в крепкий лед закуй героя, чтоб не выбрался вовеки, 140 до скончанья дней не вышел, если не приду на помощь, вызволять сама не стану». Тот Мороз, малыш зловредный, этот мальчик худородный, 145 вышел в путь морозить море, леденить морские волны. Находясь еще в дороге, по земле еще шагая, отгрызал с деревьев листья, 150 колоски — со всех травинок. Вот когда на место прибыл, к краю северного моря, к берегам морских просторов, тотчас, самой первой ночью, 155 застудил заливы, ламбы, берега сковал морские, лишь не тронул середины, в море зыбь не заморозил. Даже зяблику средь зыби, 160 трясогузке среди моря стужей коготков не тронул, головы не заморозил. Только лишь второю ночью стал огромным, стал суровым, 165 стал Мороз не в меру наглым, вырос в лютого злодея, стужею весь мир заполнил, стал нещадно все морозить: толще локтя льда наделал, 170 с палку лыжную — пороши, лодку Ахти приморозил, приковал корабль героя. Стал уже студить и Ахти, мужа смелого морозить, 175 вот уже хватает ногти, пальцы на ногах кусает. Рассердился Лемминкяйнен, рассердился, прогневился, затолкал злодея в пламя, 180 в горн для выплавки железа. Пообмял бока Морозу, в кулаках потискал стужу, высказал слова такие, речь над ним такую молвил: 185 «Ты, Мороз, дитя Метели, сын зимы, все леденящей, ты моих ногтей не трогай, пальцев на ногах не щупай, не хватай меня за уши, 190 к голове не прикасайся. Много что морозить можно, много что студить найдется. Ты не трогай плоть живую, тело — женщиной рожденных. 195 Застужай болота, земли, замораживай каменья, сковывай морозом ивы, у осин студи наросты, ледени кору березы, 200 ель в лесу грызи зубами, лишь живых людей не трогай, кожи — женщиной рожденных. Если этого не хватит, что-то выбери покрепче: 205 застуди горячий камень, полыхающие глыбы, заморозь стальные скалы, гор железные утесы, бешеный порог на Вуоксе, 210 Иматры поток противный, глотку страшной преисподни, пасть ужасной круговерти. Может, весь твой род припомнить, все твое происхожденье? 215 Знаю я твой род поганый, все твое происхожденье: родилась на ивах стужа, на березах — непогода, в Похьеле за крайним чумом, 220 за избою Пиментолы, от отца, от лиходея, от родительницы злобной. Кто вскормил Мороз жестоким, кто вспоил свирепым холод? 225 Мать грудей ведь не имела, молоком не обладала — молоком змея поила, и поила, и кормила грудью без сосков набухших, 230 выменем без жил молочных. Ветер северный баюкал, усыплял знобящий воздух, на ручьях, заросших ивой, на воде ключей болотных. 235 Вырос он прескверным сыном, омерзительным ребенком. Был он долго безымянным, этот мальчик никудышный. Наконец прозванье дали, 240 нарекли его Морозом. Стал он по заборам лазить, стал скакать по частоколам, лето проводил в болоте, на больших просторах топей, 245 зимами трещал в чащобах, колобродил в хвойных дебрях, в березняк вбегал со стуком, средь ольшаника резвился, застужал кусты, деревья, 250 делал ровными поляны, отгрызал с деревьев листья, с вереска срывал цветочки, чешую — с коры сосновой, отдирал от сосен щепки. 255 Думаешь, ты очень вырос, стал уже таким могучим, что меня студить решился, уши вздумал мне морозить, на ногах морозить пальцы, 260 на руках морозить ногти? Ты меня не заморозишь, застудить меня не сможешь: угольков в чулки насыплю, головешек кину в кенги, 265 пламенем обдам подолы, под шнурки огонь подсуну, чтоб мороз меня не тронул, чтобы стужа не задела. Загоню тебя заклятьем 270 на задворки длинной Похьи. Вот когда домой прибудешь, как придешь в места родные — застуди котлы средь жара, угли приморозь к загнетку, 275 руки стряпающей — к тесту, юношу — к девичьей груди, молоко — к сосцам овечьим, жеребенка — к чреву матки. Коль теперь не подчинишься, 280 загоню тебя заклятьем в пышущие угли Хийси, в огненную печку Лемпо, затолкаю прямо в пламя, положу на наковальню, 285 чтоб кузнец побил кувалдой, молотом коваль постукал, посильней побил кувалдой, побольнее, посильнее. Коль теперь не подчинишься, 290 не поддашься, не отступишь, знаю я еще местечко, сторону такую помню: я тебя на юг отправлю, отведу в жилище лета, 295 не уйдешь вовек оттуда, до скончанья жизни жалкой, если не приду на помощь, сам спасать тебя не стану». Вот Мороз, дитя Метели, 300 чувствует свою погибель, просит для себя пощады, говорит слова такие: «Сговоримся полюбовно не творить вреда друг другу 305 никогда на этом свете, под луною золотою! Коль еще морозить буду, совершать дела дурные, затолкни в огонь свирепый, 310 загони в лихое пламя, к кузнецу, в очаг кузнечный, к Илмаринену в горнило, иль отправь на юг подальше, отведи к жилищу лета, 315 чтобы не ушел вовеки, до скончанья жизни жалкой». Тут беспечный Лемминкяйнен свой корабль во льдах бросает, покидает челн военный, 320 сам пешком идет поспешно. Тьера с ним вторым героем тащится за мужем бойким. Вот идет по ровной глади, весело по льду шагает, 325 день шагает, два шагает, вот на третий день однажды замаячил мыс Голодный, горемычная деревня. К крепостной стене подходит, 330 говорит слова такие: «Есть ли в этом замке мясо, в крепости найдется ль рыба, накормить народ усталый, утомленный люд насытить?» 335 Не было в том замке мяса, рыбы там не оказалось. Так промолвил Лемминкяйнен, так сказал красивый Кавко: «Пусть сгорит дурная крепость, 340 пусть водою смоет замок!» Сам дорогу продолжает, вверх шагает к темной корбе, по местам идет безлюдным, по неведомым тропинкам. 345 Тут беспечный Лемминкяйнен, тот красивый Кавкомьели, со скалы настриг шерстинок, с валунов надрал ворсинок, навязал чулок из шерсти, 350 рукавичек наготовил на места, что больше мерзнут, что сильней боятся стужи. Сам пошел смотреть дорогу, направление разведать: 355 в лес дорога уводила, в корбу приглашала тропка. Молвит бойкий Лемминкяйнен, говорит красивый Кавко: «Ой ты, Тьера, славный братец! 360 Вот куда мы угодили, вот куда навек попали, погибать у края света!» Тьера так ему ответил, вымолвил слова такие: 365 «Мстить пошли мы, бедолаги, мстить отправились, бедняги, на войну пошли большую, в сумрачную Сариолу — вот и встретились с бедою, 370 с верной гибелью столкнулись на местах поганых этих, на неведомых тропинках. Вот теперь уж и не знаем, и не ведаем уж вовсе, 375 что за путь ведет нас дальше, что за промысел торопит. Погибать нам в синей корбе, умирать на боровине, где стервятники гнездятся, 380 где вороны обитают. Коршуны клевать нас будут, раздирать — дурные птицы: то-то будет птицам мяса, коршунам — горячей крови, 385 кушаний — вороньим клювам из останков наших бренных. Наши кости в кучи стащат, отнесут к камням прибрежным. Не узнает мать-бедняжка, 390 знать, родимая, не будет, где же плоть ее плутает, где скитается, кровинка, то ли на войне великой, в том сраженье равносильных, 395 то ли на морском просторе, на его хребтах широких, иль в бору по шишкам бродит, продирается по чащам. Мать не ведает родная 400 ничего о бедном сыне, думает — сыночек умер, думает — родной скончался. Будет плакать мать о сыне, причитать о бедном станет: 405 «Вот уже сынок родимый, бедная моя опора, засевает ниву Туони, боронит поляны Калмы. Без него теперь тоскуют, 410 без сыночка-бедолаги, луки, что лежат без дела, самострелы — без работы, птицы, что в лесу жируют, рябчики, что там порхают. 415 Могут вольно жить медведи, лоси на полях валяться». Молвит бойкий Лемминкяйнен, говорит красивый Кавко: «Ой ты, мать моя родная, 420 милая моя пестунья! Ты цыплят взрастила стаю, лебедей косяк вскормила. Ветер налетел, рассеял, Лемпо разбросал, рассыпал, 425 тех — сюда, других — далеко, остальных — еще куда-то. Помню времена былые, вспоминаю дни получше, как цветочками взрастали, 430 ягодками наливались. Многие на нас дивились, стройным станом любовались. Здесь же, в это злое время, в эту грустную годину, 435 нам знаком один лишь ветер, только солнце — нам товарищ, да и то закрыто тучей, застлано дождя завесой. Только я грустить не стал бы, 440 слишком сильно убиваться, лишь бы девы веселились, длиннокосые резвились, лишь бы жены улыбались, не печалились невесты, 445 не стенали бы от горя, от тоски не умирали. Нас волхвы не заколдуют, не погубят, не увидят, что в пути мы умираем, 450 угасаем на дороге, в эту пору молодую, в цвете лет мы погибаем. Все, что сделают провидцы, чародеи наколдуют, 455 пусть у них случится дома, приключится в их жилищах. Колдовством себя пусть губят, пусть морят своих детишек, пусть свое изводят племя, 460 пусть родню уничтожают! Никогда отец мой прежде, никогда родитель старый колдунам не поддавался, не платил лапландцам дани. 465 Так родитель мой молился, так я сам молюсь сегодня: помоги, Творец небесный, защити нас, Боже правый, милосердною рукою, 470 властью собственной могучей от мужских проделок хитрых, от коварных бабьих козней, злодеянья бородатых, злоязычья безбородых! 475 Будь опорой неизменной, будь хранителем надежным, чтоб дитя с пути не сбилось, чтобы не сошел сыночек с созданной Творцом дороги, 480 с тропки, Богом проторенной». Тут беспечный Лемминкяйнен, сам красивый Кавкомьели, лошадей напел из бедствий, черных меринов из болей, 485 из тяжелых дней — уздечек, сёдел — из проклятий тайных. На коня вскочил лихого, на могучий круп взобрался. Едет он себе тихонько 490 вместе с Тьерой, лучшим другом, звоном оглашая местность, цоканьем — песчаный берег, к матери своей родимой, в дом к родительнице старой. 495 Здесь я оставляю Кавко, здесь надолго покидаю. Тьеру я домой направлю, пусть идет к жилью родному. Сам же песню я продолжу, 500 поведу другой стезею.Песнь тридцать первая
Унтамо идет войною на своего брата Калерво и уничтожает его со всем его войском; из всего рода Калерво в живых остается только одна беременная женщина. Женщину уводят в Унтамолу, и там у нее рождается сын Куллерво, с. 1–82. — Уже в зыбке Куллерво мечтает отомстить Унтамо. Унтамо пытается разными способами убить его, но никак не может этого сделать, с. 83–202.
– Подросший Куллерво портит любое порученное ему дело, и Унтамо, отчаявшись, продает его в рабство Илмаринену, с. 203–374.
184
Калерво — отец Куллерво, брат Унтамо. В результате ссоры между братьями (согласно ижорскому сюжету) весь род Калерво был перебит воинами брата Унтамо. В живых остался только грудной младенец, которого сделали рабом-пастухом, когда он вырос. Впоследствии раб отомстил обидчикам отца, убив свою хозяйку, жену Илмаринена.
183
Куллерво (31–36 песни) — трагический герой «К», жизнь и деятельность которого непосредственно не связана с деяниями главных эпических героев, ведущих борьбу в основном против враждебной, противостоящей Калевале Похьелы и стремящихся привести к счастью всех людей. К. тоже борется против зла, но внутри своего сообщества. Вся история его жизни — это иллюстрация пагубности вражды и раздоров между членами общества.
185
Косарь — большой тяжелый нож для щепления лучины, рубки кустарника и пр.
Песнь тридцать вторая
Хозяйка Илмаринена определяет Куллерво в пастухи и, злорадствуя, испекает ему в дорогу хлеб с камнем внутри, с. 1–32. — Хозяйка выгоняет свое стадо на пастбище, произнося обычные для этого случая заговоры стада и заклинания медведя, с. 33–548.
Куллервойнен, Калервойнен, старца сын в чулочках синих, молодец золотокудрый, юноша в красивых кенгах, 5 в новом доме оказавшись, тотчас попросил работы у хозяина — на вечер, у хозяюшки — на утро: «Поручение мне дайте, 10 назовите ту работу, что я должен буду делать, чем я буду заниматься!» Илмаринена хозяйка размышляет, рассуждает: 15 чем батрак займется новый, что наемник будет делать? Пастухом послать решила, сторожем большого стада. Вот коварная хозяйка, 20 та язвительная баба, испекла в дорогу хлебец, толстую дала ковригу, из овса, с пшеничной коркой, с камнем твердым в середине. 25 Смазала топленым маслом, корку жиром пропитала, батраку дала краюху пастуху — харчи в дорогу. Так рабу она сказала, 30 молвила слова такие: «Хлебец этот ешь не раньше, чем скотину в лес пригонишь!» Илмаринена хозяйка выгнала из хлева стадо, 35 молвила слова такие, заклиная, говорила: «В лес буренок выпускаю, в поле — молоко дающих, в лес осиновый — двурогих, 40 в лес березовый — сохатых, чтоб нагуливали сало, набирали жир на воле средь полей-лугов просторных, средь широких перелесков, 45 средь березников высоких, средь осинников низинных, в золотых лесах еловых, в тех серебряных чащобах. Стереги их, Бог прекрасный, 50 защити их, милосердный, упаси от всех несчастий, упаси от зла любого, чтоб не мучилась скотина, чтоб в лесу не заблудилась. 55 Как смотрел за ней под крышей, как стерег ее в укрытье, так же береги на воле, стереги и без укрытья, чтоб стада тучнее стали, 60 чтоб росло добро хозяйки [186] , к радости соседей добрых, к огорчению зловредных. Если пастухи негодны, если и пастушки робки, 65 пусть пасет скотину ива, пусть ольха за ней присмотрит, приглядит в лесу рябина, в хлев черемуха пригонит, чтоб хозяйка не искала, 70 не тревожились другие. Если ива непригодна, если страж плохой — рябина, скот ольха стеречь не будет, гнать черемуха не станет, — 75 лучших слуг, Творец, используй, дочерей отправь природы стаду моему в пастушки, в сторожа моей скотине. У тебя прислуги много, 80 сотни у тебя работниц, обитающих под небом, добрых дочерей природы. Нет прекрасней девы лета, девы теплых дней — щедрее, 85 нет стройнее девы сосен, девы вереска — красивей, нет милее дев рябины, дев черемухи чудесней, Мьелики, хозяйка леса, 90 Теллерво, Тапио дочка, берегите мое стадо, за скотиною смотрите, летнею порой — с любовью, с лаской — в лиственную пору, 95 в шелесте листвы зеленой, в шорохе травы растущей. Лета милая хозяйка, дева теплых дней природы, тонкие расправь подолы, 100 широко раскинь передник покрывалом для скотины, для коровушек накидкой, чтобы зла не сделал ветер, дождь не промочил зловредный. 105 Защити коров от бедствий, уведи от троп коварных, от зыбучего болота, от предательской трясины, от ключей средь топей зыбких, 110 озерков среди болота, чтоб несчастья не случилось, чтоб беда не приключилась, чтоб нога не оступилась, не скользнуло в топь копыто 115 против божьего желанья, вопреки всевышней воле. Принеси рожок чудесный с середины небосвода, сладкозвучный — с туч высоких, 120 из земных глубин — медвяный. В свой рожок подуй пастуший, затруби в рожок чудесный, натруби цветов на склоны разукрась края полянок, 125 прибери красиво межи, приодень опушек кромки, мед разлей вокруг болотцев, закрепи края трясины. Накорми моих буренок, 130 напитай мою скотинку, накорми едой медовой, напои водою сладкой, золотой корми травою, дай серебряных соцветий 135 из трясин с водой прозрачной, из ключей с дрожащей влагой, из бурлящих водопадов, из стремительных потоков, с золотых высоких взгорий, 140 с тех серебряных полянок. Золотой колодец сделай с каждой стороны поляны, чтоб водицу стадо пило, чтобы медом наполнялось 145 вымя пышное коровье, чтоб сосочки набухали, соками вздувались жилы, реки молока бежали, молока ручьи журчали, 140 бурно пенились пороги, молока протоки пели, молока мехи вздымали, чтобы молоко бежало, чтобы каждый день струилось, 155 несмотря на чью-то зависть, на препоны сил недобрых, в Маналу не утекало, божий дар не пропадал бы. Много их, людей недобрых, 160 кто удой спускает в Ману, дар коровий где-то прячет, увлекает в мир нездешний. Мало их, людей хороших, кто удой берет из Маны, 165 из деревни возвращает, из краев иных, нездешних. Никогда в былое время мать ума не занимала, не просила у соседей, 170 молоко к ней шло из Маны, от хозяина удоев, из краев иных, далеких. Заставляла течь парное из краев бежать нездешних, 175 приходить из дальней Туони, из самой подземной Маны, молоко струилось ночью, тайно в темноте стекало, чтоб недобрый не услышал, 180 чтоб завистник не увидел, помешать не смог негодный, ворожей — закрыть дорогу. Мать всегда так говорила, так и я скажу сегодня: 185 где дары коров застряли, молоко куда пропало? Не унесено ль к соседям, не упрятано ль в деревне, у блудницы под полою, 190 у завистницы под мышкой иль пропало меж деревьев, сгинуло в лесу дремучем, растеклось по дальним рощам, по песчаным боровинам? 195 Молоко ведь не для Маны, божий дар — не для прохожих, не для радости блуднице, ворожейке завидущей. Молоку не течь по лесу, 200 меж деревьев разливаться, не бежать по темным рощам, не стекать по боровинам. В молоке — потребность дома, в нем всегда нужда в хозяйстве. 205 Ждет с подойником хозяйка, с можжевеловой бадейкой [187] . Дева юга, дева лета, лета теплого хозяйка, накорми моих Кормилиц, 210 напои моих Поилиц, раздоиться дай Доене, молока прибавь Сластене, дай удоя Заманихе, Яблочку — молочных соков 215 из верхушек травостоя, из красивых трав росистых, из самой земли прекрасной, с кочек травяных медовых, с луговины медоносной, 220 с ягодных кустов зеленых, от хозяек вересковых, от властительниц колосьев, от молочных дев небесных, проживающих на тучах. 225 Пусть удойным будет вымя, пусть соски коров набухнут, чтоб могла доить служанка, малорослая девица. Поднимись из дола, дева, 230 в тонком платье — из трясины, из воды ключей, красотка, чистая — из донной тины. Ключевой воды начерпай, окропи коровье стадо, 235 чтоб оно красивей стало, чтоб росло добро хозяйки, прежде чем придет хозяйка, скотница коров осмотрит, ведь хозяйка я плохая, 240 никудышная служанка. Мьеликки, хозяйка леса, щедрая пестунья стада, отыщи повыше деву, лучшую пошли служанку, 245 чтоб лелеяла мне стадо, чтобы холила скотину в это время золотое, в теплое господне лето, что и сам Создатель любит, 250 что дарует нам Всевышний. Теллерво, Тапио дева, крошка малая лесная, в тонком платье из тумана, с локонами золотыми, 255 охраняющая стадо, стерегущая скотину в Метсоле своей прекрасной, в этой Тапиоле мудрой, ты лелей стада прилежно, 260 холь внимательно буренок! Холь красивыми руками, гладь прекрасными перстами, чтоб лоснились, будто рыси, были гладкими, как рыба, 265 как морского зверя шкура, словно шерсть лесной овечки. День угаснет, ночь наступит, сумрак вечера сгустится — пригони домой скотинку, 270 приведи к хозяйке доброй, чтоб зыбун блестел на спинах, на боках — родник молочный. В час, когда садится солнце, песнь звенит вечерней пташки, 275 стадо ты сама окликни, так скажи моим рогатым: «Эй, рогатые, — в загоны, дойные, — скорее к дому, дома вам лежать прекрасно, 280 во дворе дремать приятно, страшно в корбе оставаться, жутко берегом скитаться, чтоб домой вы поспешали, там уже костры дымятся 285 средь медовой луговины, среди ягодной поляны. Нюрикки, сын Тапиолы, юноша в накидке синей, навали высоких елей, 290 сосен с пышною вершиной гатью на трясинах топких, на плохой земле — настилом, на трясинах, на мочагах, на колдобинах, бочагах. 295 Дай пройти им, криворогим, прошагать, парнокопытным, чтоб к дымам пришли коровы, вышли целы, невредимы, чтоб в болоте не увязли, 300 чтобы в топь не провалились. Коль ослушается стадо, не вернется на ночь к дому, дева добрая рябины, можжевельника хозяйка, 305 вырежь в рощице березку, вицу выломай в чащобе, погуляй, рябины ветка, свежий прутик можжевела, за дворами Тапиолы, 310 за Черемуховой варой, загони во двор двурогих, лишь начнет топиться баня, скот домашний — на подворье, в Метсолу — лесное стадо! 315 Отсо [188] , яблочко лесное, колобок медоволапый, уговор с тобою примем, по рукам с тобой ударим, навсегда договоримся, 320 до скончанья дней, навеки, что не тронешь ты буренок, молоко в сосках носящих, в это лето золотое, время теплое господне. 325 Как услышишь ты бубенчик или звук пастушьей дудки, ты приляг дремать на кочку, спать — на мягкую лужайку, уши сунь в траву сухую, 330 голову ты спрячь под кочку иль пойди в лесные дебри, в ту каморку моховую, на холмы уйди иные, на другие возвышенья 335 от бубенчиков подальше, от пастушьих перекликов. Ты, мой Отсо драгоценный, колобок медоволапый! Обходить не запрещаю, 340 покружиться разрешаю. Пастью лишь не надо трогать, ртом касаться безобразным, острыми кусать зубами, лапами валить скотинку. 345 Обходи подальше стадо, огибай молочный выгон, звона бубенцов чурайся, голосов беги пастушьих. Если стадо на лужайке, 350 убирайся на болото, если стадо у болота, уходи в лесные дебри, по горе идет скотина, — под горой гуляй тихонько, 355 под горою стадо ходит — поднимайся на вершину. Если стадо на поляне, в заросли спеши скорее, если в зарослях коровы, 360 отправляйся на поляну! Золотой спеши кукушкой, серебристым голубочком, мимо проплывай лососем, робкой рыбой продвигайся, 365 шерстяным катись клубочком, мягкою льняной куделью, когти спрячь в косматой шерсти, зубы скрой в мясистых деснах, чтобы стадо не боялось, 370 чтобы овцы не пугались. Не мешай моим коровам, дай покой моим буренкам, пусть идет красиво стадо, шествует великолепно 375 по болотинам, по суше, по лесам, по боровинам, никогда не трогай стада, даже в мрачном настроенье. Старую припомни клятву, 380 данную у речки Туони, у порога Кюнсикоски, перед божьими стопами. Получил ты разрешенье трижды летнею порою 385 приближаться к звону стада, к звукам бубенцов с поляны. Но тебе не разрешали, никогда не позволяли на дела идти дурные, 390 на позорные занятья. Если гнев тебя осилит, зубы жадность одолеет, выкинь ярость в чащу леса, зашвырни на сосны жадность, 395 дерево грызи гнилое, рушь трухлявые березы, выворачивай коряги, дергай ягодные кочки. Коль пора придет покушать, 400 есть придет к тебе охота, ты грибов в лесу откушай, муравейников отведай, дудника корней попробуй, Метсолы медовой соты — 405 не бери моей лишь снеди, лишь моей не трогай пищи. В кадке Метсолы медовой ходит-бродит мед отменный на серебряной вершине, 410 золотом холме высоком: там наестся и голодный, там и алчущий напьется. Там еда не иссякает, не кончаются напитки. 415 Заключим навек согласье, навсегда договоримся, жить все лето полюбовно, мирно рядом уживаться: общие у нас угодья, 420 пища разная, однако. Коль подраться пожелаешь, враждовать со мной захочешь, в пору зимнюю сразимся, в пору снежную сойдемся! 425 Летом, как растают топи, как нагреются бочаги, не ходи сюда и вовсе, от коров держись подальше! Если здесь случайно будешь, 430 попадешь в чащобы эти, помни: тут всегда стреляют. Коль стрелков не будет дома, есть ведь опытные жены, неуемные хозяйки, 435 кто твой путь прервать сумеет, навредить в дороге может, чтоб вовеки стад не трогал, никогда их не касался, без господнего согласья, 440 божьего благословенья! Ой ты, Укко, бог верховный, коль поймешь: беда приходит, стадо тотчас переделай, измени коров обличье, 445 обрати коров в каменья, в кочки преврати красавиц, коль чудовище подходит, коль шагает неуклюжий! Если б я была медведем, 450 колобком медоволапым, я б не путалась вовеки под ногами у хозяев, есть простор и в прочих землях, места много и подальше, 455 чтобы праздному резвиться, чтоб досужему носиться, там хоть все протри подошвы, раздери до крови икры, в глубине чащобы синей, 460 под навесом славной корбы. Есть боры — по шишкам прыгать, есть пески — скакать по звонким, есть дорога — удаляться, берег моря — убираться 465 на межи далекой Похьи, на простор широкой Лаппи. Там ведь жить совсем неплохо, вековать совсем не худо: не нужны на лето кенги, 470 теплые носки — на осень, на хребтах больших болотин, на просторах топей хлипких. Коль туда идти не хочешь, коль туда пути не знаешь, 475 выбери тропу другую, уходи стезей иною прямиком в чащобы Туони, в земли Калмю вересковой! Есть ведь топи, чтобы топать, 480 есть и вереск, чтоб вертеться. Есть там Кирьо, есть там Карьо, есть там нетели другие, все на привязях железных, десяти цепях надежных. 485 Там и тощие толстеют, и костлявые тучнеют. Будьте ласковыми, корбы, дебри синие — добрее! Дайте мир моим буренкам, 490 всем коровушкам согласье в это лето золотое, время теплое господне! Куйппана, владыка бора, Хиппа, дед седобородый, 495 убери ты псов свирепых, кобелей своих рычащих. Гриб засунь в ноздрю собаке, яблоко — в ноздрю другую, чтобы скотный дух не трогал 500 не дразнил манящий запах. Завяжи глаза шелками, обмотай повязкой уши, чтоб шагов не услыхали, чтоб коров не увидали! 505 Если ж этого не хватит, если псы не подчинятся, уведи ты их подальше, отгони сынков приблудных. Уведи из этих дебрей, 510 с берегов моих родимых, с этих узеньких лужаек, с этих выгонов широких! Привяжи собак в пещере, посади на цепь в ущелье, 515 на бечевку золотую, на серебряную привязь, чтоб худого не творили, чтобы зла не совершали. Если этого не хватит, 520 если псы не подчинятся, Укко, золотой властитель, царь, серебряный, послушай, внемли слову золотому, сокровенному реченью! 525 Сделай обруч из рябины, обхвати им злую морду. Коль не выдержит рябина, дай отлить из меди обруч. Если медь держать не будет, 530 сделай обруч из железа. Коль порвется и железо, поломается на части, коромысло [189] золотое с силой прогони сквозь челюсть, 535 затяни концы покрепче, завяжи потуже узел, чтобы пасть не раскрывалась, чтоб не разжимались зубы, коль не разожмут железом, 540 если сталью не раздвинут, коль ножом не окровавят, коль не расщемят секирой!» Илмаринена хозяйка, мудрая его супруга, 545 вывела коров из хлева, выпустила их на выгон, пастуха послала следом, погнала раба за стадом.186
Добро хозяйки — домашний скот (кроме лошадей), который был полностью в ведении хозяйки.
187
Доенка — подойник, который изготовлялся из можжевеловой клепки как наиболее гигиеничного материала, обладающего бактерицидными свойствами.
188
Отсо — табуированное название медведя. Самого крупного зверя северных лесов — медведя — и уважали, и боялись, его нельзя было называть медведем, а надо было прибегать к различным эвфемистическим названиям, ласкательным именам («Медоволапый», «Колобочек»). В «К» Отсо — это просто параллельное название медведя.
189
Коромысло — речь идет о коромысле, на котором носили тяжести вдвоем. Оно представляло из себя жердь длиной около 1,5 м, посередине подвешивался груз (например, ушат с водой), концы коромысла делались плоскими, чтобы меньше давили на плечи несущих, шагающих друг за другом людей.
Песнь тридцать третья
Присматривая за стадом, Куллерво под вечер достает из котомки хлеб, начинает разрезать его и сильно портит свой нож о камень. Принимает это тем ближе к сердцу, что нож был единственной памятью, оставшейся ему от своего рода, с. 1–98. — Задумывает отомстить хозяйке и, загнав стадо в болото, собирает в стаю волков и медведей и гонит их вечером домой, с. 99- 184. — Когда хозяйка начинает доить коров, звери разрывают и убивают ее, с. 185–296.